Юрий Бурносов Юрий Николаевич Бурносов 
Сборник "Чудовищ нет"

Аннотация

Содержание:
1. Юрий Бурносов : Мертвец, который убежал  
2. Юрий Бурносов : Песня Сольвейг  
3. Юрий Николаевич Бурносов : Мессия должен умереть  
4. Юрий Николаевич Бурносов : Бубен  
5. Юрий Николаевич Бурносов : Все золотистое  
6. Юрий Николаевич Бурносов : Жабы  
7. Юрий Николаевич Бурносов : Лифт  
8. Юрий Николаевич Бурносов : Над озером, в глухих дубровах...  
9. Юрий Николаевич Бурносов : Странное происшествие, случившееся с Анатолием Борисовичем Середовым, прорабом  
10. Юрий Бурносов : Тот, кто не с нами  

Бурносов Юрий
Мертвец, который убежал

Юрий Бурносов 
МЕРТВЕЦ, КОТОРЫЙ УБЕЖАЛ 
- Никогда! Никогда больше этого не делай! - обиженно сказал Молекула, убирая пистолет в карман куртки. Куртку он носил эластовую, яркую настолько, что больно было смотреть. - Ты что, идиот? 
- Не думал, что ты боишься покойников, - проворчал Йонс. - Хорошо хоть палить не начал. Ты так и будешь стоять? Помоги, он тяжелый... 
Молекула боязливо взял мертвеца за мускулистые волосатые ноги повыше щиколоток и, крякнув, помог Йонсу перегрузить его на тележку. 
- Дерьмо, - сказал Йонс, толкнув убогую ржавую конструкцию на шести колесах. - Ручная тележка. Где они ее взяли, хотел бы я знать? Почему у них нет транспортера? 
- Это морг, Йонси, - напомнил Молекула, брезгливо вытирая руки о плащ. - Это не супермаркет. 
- Все равно, покойников тоже надо как-то возить, они тяжелые, а сами ходить не умеют... - сварливо бормотал Йонс, толкая тележку к двери, слабо освещенной красноватым светом лампы. 
В боксе перед моргом на полу валялся охранник. Их приход он встретил за чтением спортивного журнала, который так и остался на столе. Охранник был жив, но надежно вырублен дозой релаксанта из парализатора Йонса. Судя по вытаращенным испуганным глазам, охранник боялся, что его попросту прирежут или заберут с собой для разборки на составные части. У Йонса мелькнула такая мысль, но он ее решительно отмел. За без малого десять лет работы он твердо усвоил, что во время выполнения существующего договора никогда не нужно делать то, о чем тебя не просили и что не обсуждалось особо. В противном случае ты либо не получишь никакой лишней выгоды, либо, что вероятнее, получишь дополнительные неприятности. Поэтому Йонс ограничился тем, что пнул бедолагу ботинком в бедро и выкатил тележку наружу. 
Подпрыгнув на металлическом пороге, тележка лязгнула, а рука мертвеца свесилась вниз, тихонько стукнувшись о колесо. 
- Руку поправь, - велел Йонс. Молекула осторожно, двумя пальцами взял руку за запястье и водворил на место. 
- Когда ты на меня рявкнул, я чуть не насрал полные штаны, - признался он, помогая закрыть тяжелую дверь. 
- Я не думал, что ты боишься мертвецов, - повторил Йонс. - Иначе какого черта ты брался за то дело? Я мог позвать кого-нибудь другого, кто не боится дохлятины. 
- Мне нужны деньги, Йонси, - развел руками Молекула. 
- Ладно, грузи его. Да смотри не стукни дверью, лишние синяки ему ни к чему... 
Они аккуратно переложили труп на лежанку в фургоне и пристегнули его ремнями, чтобы не свалился в дороге. 
- Вроде все нормально, - сказал Йонс, садясь за руль. Молекула поместился рядом и полез за сигаретами. 
- Руки бы вымыть, - пожаловался он, прикуривая от газовой зажигалки. Я ж за мертвеца брался. 
- Не за дерьмо же, - равнодушно сказал Йонс и завел мотор. Тот чихнул, провернулся и заглох. - Ну вот, начинаются неприятности. Пойди посмотри, что там такое. 
Молекула со стонами полез наружу, поднял крышку моторного отсека и принялся возиться внутри. Йонс посмотрел на часы: почти половина второго. Еще больше часа в запасе, но никаких приключений не надо. 
- Вроде все, - заявил Молекула, забираясь на свое сиденье. Он пах моторным маслом. 
- Ну-ка... - Йонс снова завел мотор, на этот раз все пошло как положено. Фургон выехал из тесного двора больницы Николая Чудотворца и помчался по проспекту, обгоняя редкие ночные автомобили. 
Украсть труп - не слишком популярное сегодня в Новой Москве занятие, и Йонс вполне мог бы найти себе дело на вечер поинтереснее, но клиент оказался чересчур богатым и заинтересованным. Его можно было понять: не каждый день знаменитый регбист, чемпион страны, умирает прямо на поле от спазма мозговых сосудов. Поэтому Йонс сразу, на первой минуте разговора, сообразил, что к чему, и заломил цену втрое выше обычной. Его агент по прозвищу Прищепка засомневался, но через полчаса перезвонил и с удивлением сообщил, что клиент согласен. Мало того, он даже назвал морг, куда увезли покойного регбиста, так что Йонс сэкономил на осведомителях. 
Напарника также не пришлось долго искать: словно по заказу, на связь вышел Молекула и поинтересовался, не знает ли Йонс, где можно заработать пару монет. Конечно, если бы Йонс заранее знал, что этот урод боится мертвецов, он бы с ним и связываться не стал. 
Йонс покосился на Молекулу. Тот курил, выпуская дым в открытое окно, и что-то мурлыкал себе под нос. Ладно, будем объективны: охранника он вырубил качественно, ничего плохого не сделал, а испугал его Йонс зря. Свои монеты Молекула заработал - при условии, что остальная часть работы пройдет не менее успешно. 
- Слушай, а чего б ему не наловить нарков и прочих козлов? осведомился Молекула, выбросив окурок в окно и опустив стекло. 
- Кому? 
- Заказчику. 
- Рассуди сам: хотел бы ты пожить в теле нарка? Конечно, из десятка нарков можно собрать одно более-менее приличное тело, но оно все равно будет с подвохом. Они ж все больные, полудохлые... То же самое и другие козлы, - Йонс ловко обогнал желтый грузовик энергетической службы и свернул с проспекта на бульвар Гагарина. - Если у человека есть деньги, он имеет право на все первосортное, в том числе на первосортное тело. А у нас в фургоне сейчас едет как раз такое: если ты не знаешь, это Кузнецов, троекратный чемпион страны по регби, олимпийский медалист. 
- Тот самый? - опешил Молекула. - То-то я смотрю, лицо знакомое. 
- И умер, что характерно, он спазма мозговых сосудов. То есть остальное тело практически здорово, а мозг все равно выкинут на хер. 
- Убей меня, не понимаю, как можно жить в чужом теле, - Молекула выставил вперед руку и внимательно на нее посмотрел. - Вот это моя ладонь, вон шрам, это я в детстве за колючую проволоку зацепился... А как может быть, что это станет совсем другая ладонь, без шрама? 
- Да ты философ, - усмехнулся Йонс, покосившись на носатый профиль Молекулы. - Есть такая работа: 
Вайнштейн и Горски, 'Проблемы восприятия реальности после пересадки головного мозга'. Издание, если не ошибаюсь, Афинского университета. 
Можешь почитать, если интересуешься проблемой. 
- А ты что, читал? - недоверчиво спросил Молекула, продолжая разглядывать ладонь. 
- Читал. Кстати, еще лет двадцать назад нам бы с тобой понадобился спецфургон с кучей аппаратуры, и то неизвестно, довезли бы мы покойника или нет. Потому что начинались необратимые процессы в тканях. А сейчас пусть хоть сутки валяется, его потом сунут в регенерирующий раствор, помоют, почистят, и готово. 
Приехали, между прочим. 
Он загнал фургон на свободное место и заглушил мотор. 
- Это "Пальма". Пошли, посидим, выпьем пару капель. 
- А заказчик? Он сюда придет? 
- Сам-то небось не придет, пришлет какого-нибудь костолома... И мой агент будет, Прищепка. Такие вещи делаются сложнее, чем ты думаешь, дружище Молекула... Кстати, почему Молекула? 
- Да я на органика учился в свое время... Полгода... - смущенно признался тот, запирая фургон. 
- Выгнали? 
- Ага. Тогда студенческая демонстрация была, возле японского посольства... Я переусердствовал, меня и исключили. 
- Так ты еще и политик? Положительно, удивил ты меня. Ладно, пойдем, а то дождь начинается. 
С черного низкого неба и впрямь закапал ледяной дождь, и напарники поспешили внутрь сверкающего розовыми огнями бара. 
- Я буду джин, - сказал Молекула, когда они сели за стойку. - А ты? 
- Интересно, с каких это денег? - удивился Йонс. - Нам еще ничего не заплатили, как ты мог заметить. 
Ну, на пару водочных коктейлей я еще наскребу... 
- Пока ты искал труп, я почистил карманы у охранника, - хихикнул Молекула, выкладывая на стойку мятый бумажник из искусственной замши. Сейчас посмотрим, что тут есть... 
Охранник оказался не слишком богат, но на бутылку не самого дорогого французского джина хватило. Какие-то квитанции и пластиковые карточки Молекула безжалостно выбросил в мусоросжигатель вместе с бумажником. 
Чокнулись. Йонс посмотрел на большой светящийся циферблат над пивными кранами - начало третьего. Можно ждать гонцов. 
- Как ты думаешь, Йонси, захватят юаровцы Мозамбик или же нет? спросил Молекула, вертя в пальцах запотевший стакан и любуясь, как плавают в джине цветные льдинки. 
- На хер тебе Мозамбик? - лениво поинтересовался Йонс. 
- У меня там брат. Двоюродный, в Красном Кресте работает. 
- Если и захватят, брату-то что? Он нейтральный. 
- Я уж думал в наемники податься, в посольстве ихнем записывали. Деньги обещали хорошие, в случае ранения - пенсию. Да не решился. 
- Правильно сделал. Один парень из Наро-Фоминска, его Студень звали, банковский хакер, от ментов так скрывался. Поехал, знаешь ли, в Нигерию там как раз какая-то свара шла, между собой дрались. Ему тоже обещали и денег, и пенсию. А кончилось тем, что черные поймали, кол в задницу засунули, а потом сожрали Студня, и нету его теперь. Мне его однополчанин рассказывал, тому всего-то ногу гранатой оторвало... 
Молекула покривился, допил джин и поспешно налил еще. 
Прищепка появился точь в точь к сроку: 
его унылая физиономия, казалось, не предвещала ничего хорошего, но Йонс давно привык к обманчивой внешности агента. О наиболее забавных и выгодных вещах Прищепка, как правило, сообщал с самым тягостным выражением лица, тогда как новости плохие докладывал с улыбкой. 
- Налейте и мне, - сказал Прищепка безнадежным тоном, опускаясь на высокий табурет. Йонс и Молекула на высокие табуреты взбирались, а Прищепка именно опустился - при росте в два десять он мог себе это позволить. - Привет, Молекула. 
- Привет, тощий, - отозвался захмелевший уже Молекула. 
- Когда будет человек от заказчика? - спросил Йонс, наливая агенту джина. 
- А сейчас и будет. С деньгами. Только сначала, сказал, осмотрит груз. 
- Господь с ним. Он там, в фургоне. 
Привязан, чтоб не убежал. 
Молекула хихикнул. 
* * 
Представитель заказчика появился спустя минуту. Это оказался плотного сложения мужчина лет сорока в темно-коричневом дорогом костюме. Рядом с эластовыми куртками Прищепки и Молекулы и комбинезоном Йонса он смотрелся архаично, словно CD-ROM на прилавке с микроконтактами и информационными сканерами. 
- Добрый вечер, - сказал архаичный тип. 
Никто не выказал желания пожать ему руку либо совершить иной дружелюбный поступок, но тип того и не ждал. 
- Где груз? - спросил он. 
- Где деньги? - спросил Йонс. 
- В моей машине. Машина на улице. 
- В моем фургоне. Фургон тоже на улице. 
Молекула снова пьяно хихикнул, но Прищепка его одернул. 
Дождь не прекратился, и Йонс зябко поежился. Они подошли к фургону, тип вопросительно взглянул на напарников. 
- Ключи у меня, - вылез вперед Молекула. 
- Сейчас. 
Он взялся за ручку задней дверцы, не встретил ожидаемого сопротивления и повалился в грязь. 
- Что за черт? - пробормотал Прищепка. 
Дверца была открыта, а в фургоне никого не было. 
- Это шутка? - бесстрастно спросил архаичный тип. 
- Нет. Не шутка, - Йонс внутренне собрался с силами. Такого поворота событий он никак не ожидал. 
- Эй, эй! - подал голос валяющийся на земле Молекула. - Я понял! Йонси, этот козел просто уволок нашего мертвеца, чтобы не платить денежки! 
Тип отчетливо скрипнул зубами и упер твердый палец в грудь Йонса. Даже через толстую ткань комбинезона и противопульную прослойку Йонс чувствовал, как палец давит на грудину. 
- Мы договорились, что груз будет здесь. 
Где он? 
- Я ничего не понимаю, поверьте, - Йонс старался говорить как можно более убедительно, понимая, что от этого зависит сейчас его жизнь. И расставаться с ней так запросто он не собирался. 
- Йонси! - заверещал Молекула, пытаясь встать. - Я же сказал... 
- Заткнись, кретин, - оборвал его Прищепка, схватил за руку и отволок подальше. 
- Хорошо. Я поверю, что случилось нечто непредвиденное, - коротко кивнул тип, не убирая пальца. - Я свяжусь с вашим агентом через шесть часов. Соответственно ваш гонорар уменьшится вдвое - это при условии, что вы доставите груз по месту назначения. Если же по истечении шести часов груза не будет, мы примем иные меры. Я сказал достаточно? 
- Достаточно. Благодарю вас. 
Йонсу было трудно дышать, сердце, казалось, колотилось в самые ребра. Тип внимательно посмотрел ему в глаза, убрал палец и пошел к дальней в ряду машине - низкому черному "Форду". 
Йонс подождал, пока автомобиль покинет стоянку, и повернулся к Молекуле. 
- Йонси! - завопил тот, вырываясь из рук тщедушного Прищепки. - Йонси, он же нас кинул! Трупак у него в багажнике, я уверен! Йонси, я... 
Зубы Молекулы резко щелкнули и он повалился навзничь прямо в лужу. Йонс подул на костяшки и наставительно сказал: 
- Этот хренов кибер убил бы тебя одним пальцем, понял? Поэтому радуйся, что у тебя есть еще шесть часов. И за эти шесть часов мы должны найти сбежавшего мертвеца, потому что если мы его не найдем, то сами станем сраными, дохлыми, вонючими, никому не нужными мертвецами. 
- Аминь, - завершил Прищепка, и на лице его расплылась счастливая улыбка. 
* * 
- Ремни порваны, - сообщил Прищепка, выключая фонарик. - Просто разорваны пополам, и все тут. 
- Отлично, - Йонс уткнулся лбом в баранку. - Просто замечательно. Покойник порвал ремни, открыл дверцу и убежал. Хорошо, допустим, что так оно и случилось. Молекула, куда бы ты пошел на месте покойника? 
- На кладбище, - мрачно буркнул сидевший на своем месте Молекула, пробуя пальцем зубы. 
- Неудачно пошутил. Еще раз. 
- Домой, куда ж еще. Дом у него есть? 
- Есть. И дом его найти легко... - Йонс включил справочную систему. Помещавшийся справа от руля экран слабо засветился, мигнул. 
- Чертова развалюха! - выругался Йонс и стукнул ладонью чуть выше экрана. Он засветился ярче. Йонс откинул микроклавиатуру и ввел ключевые слова для поиска. Экран задумчиво поморгал и выдал адрес. 
- Парни, он живет в Яблоневом Саду, - громко сказал Йонс. - У этого засранца там коттедж, даже картинка имеется. Три этажа. Живет вроде как один, а поскольку он помер, то никто его там сегодня ждать не должен... Так... Забор приличный. 
- И, конечно же, охранная система, - констатировал Прищепка. 
- Как раз охранная система - это херня. 
Не вижу другого выхода, кроме как поехать и поинтересоваться, не пришел ли господин Кузнецов домой. Закрывайте двери и покатили. 
К дому Кузнецова вела извилистая дорога с идеальным покрытием, окруженная яблонями. По причине осени они стояли голые и неприглядные, но летом тут, видимо, был сущий рай. 
Фургон остановился перед ажурными мокрыми воротами, над которыми сиял прожектор. Его луч уперся прямо в лобовое стекло автомобиля, и Йонс зажмурился. 
- Вот сука, - посетовал Прищепка. - Светит... 
- Перестанет, - Йонс достал пистолет, высунулся в окно и выстрелил. Вопреки ожиданиям пуля почти беззвучно разнесла линзу. Стало темно. 
- Ворота надо таранить, - сказал Молекула. - Стенка вон какая, каменная, да еще проволока поверху. 
- Остается надеяться, что у него нет живой охраны, - вздохнул Йонс, отвел фургон для разгона назад и врезался в ворота. 
Они оказались хлипкими: створки отлетели далеко в стороны, а машина, подпрыгнув на декоративном бордюрчике, вылетела передними колесами на огромную клумбу, укрытую пленкой. 
- Зараза... - пробормотал Йонс. 
Повозившись с пару минут, они съехали с клумбы и направились к видневшемуся в свете фонарей дому. 
- Если сигнализация сработала, менты уже едут сюда, - как бы в пространство произнес Молекула. 
- Хер с ними. Ментов я боюсь меньше, чем этого кибера. У меня до сих пор ребра болят. 
Развернув фургон носом к воротам - на случай поспешного бегства - Йонс в сопровождении мрачных напарников поднялся по лестнице к дверям. Он постоял секунду, вглядываясь в непрозрачную черноту дверного стекла, потом поднял руку и нерешительно нажал на кнопку звонка. 
Дверь открылась. На пороге стоял давешний покойник в дорогом домашнем халате и внимательно смотрел на Йонса. 
- ?-мог! - громко сказал Прищепка. - Это что, он?! 
* * 
Молекула пришел в себя, только когда Йонс вылил ему на голову стакан ледяной минералки. Но и тогда он забился в самый угол огромного темно-красного дивана и с ужасом смотрел оттуда на троицу, сидящую вокруг овального орехового столика. 
- Крайне неудачное стечение обстоятельств, - сказал Кузнецов, отпивая из бокала. - Меня предупреждали, но я решил сэкономить и купил-таки этот блок ориентации. Сингапурский. 
- Это вы зря, - с видом знатока покачал головой Прищепка. - При ваших доходах... 
- Но они обещали за ту же цену гораздо более высокие возможности! запротестовал регбист. - И поначалу так и было, а сегодня блок вырубился прямо во время игры. Пошел сбой системы, разладились цепочки... Короче, я упал, а врач - это же был обыкновенный, человеческий врач, ничего не смыслящий в кибертехнике - пытался оживить меня самыми что ни на есть человеческими лекарствами и процедурами. А потом констатировал смерть. 
- Ну вы и влетели! - восхищенно сказал Прищепка. - Это история для толстого журнала! 
- Вот этого я и боюсь... - окончательно погрустнел Кузнецов. Понимаете, меня дисквалифицируют, причем с большим скандалом... Возможно, будет громкое судебное разбирательство. Киберы, как известно, в официальных спортивных состязаниях не участвуют, а мне таких трудов стоило это скрыть... 
Подкупы, экранные системы, специальные разработки... Да что мне - в сборной человек шесть в курсе дела! Я угробил дикие деньги, и так прокололся, подвел других... 
Йонс хрустел чипсами и думал. Большие часы на стене показывали без десяти шесть. За окном почти рассвело. 
- Когда я очнулся в вашей машине, - продолжал Кузнецов, - я долго не мог понять, где нахожусь. 
Потом разорвал ремни, огляделся и понял, что мое тело кому-то понадобилось. Я слышал такие истории, хотя пересадка мозга до сих пор штука редкая и малоуспешная... Я не могу винить ни вашего заказчика, ни вас самих. В конце концов, мое тело и впрямь достойно внимания. Но я-то кибер! Никто об этом не знал, но я - кибер. А вам не нужно тело кибера. 
- Да, нам не нужно тело кибера, - подтвердил Йонс. 
- Вот-вот. Я вылез из машины, поймал такси - спасибо, кстати, за старый комбинезон, который я нашел в фургоне. Хотя я был одет в рванье, таксист все же остановился, и не прогадал - я заплатил ему в десять раз больше обычного счетчика... 
- А деньги откуда? - вякнул Молекула из своего угла. 
- У меня есть особый счет, без карточки. 
Вызвал через систему расчетов такси, ничего сложного... Я так и думал, что появитесь вы, потому не удивился. Даже сигнализацию выключил. К чему мне лишний шум? 
- Мы понимаем ваши проблемы, - сказал Йонс, - но теперь поймите и вы наши. Заказ сделан, и нас попросту прикончат, если мы его не выполним. С другой стороны, ваше тело теперь никому не нужно, и, возможно, заказчик это поймет. Прищепка! 
- Что такое? 
- Позвони заказчику и узнай, что нам делать в подобной ситуации. 
- Легко, - согласился Прищепка и встал. 
- Где у вас связь? 
- Вон, в углу... 
Прищепка протащился в угол, связался с клиентом и принялся объяснять ему положение вещей. Потом замолчал и выслушал что-то с полуоткрытым ртом, после чего отключился. 
- Неприятно говорить вам, ребята, но они сказали, что процесс уже запущен. Как я понимаю, сам заказчик сидит где-то очень высоко наверху, так что я разговаривал лишь с посредниками, на которых тоже давят и которые тоже боятся за свои шкуры. Так что давайте что-нибудь придумывать. 
Кузнецов возмущенно грохнул кулаком по столу: 
- Я ничего не понимаю! Я же жив! Мало того, я - кибер, мое тело никому не нужно! 
- Да мы все это понимаем, - мягко сказал Прищепка. - А вот они не понимают. Они, верно, хотят, чтобы мы привезли ваше... э-э-э... тело, чтобы потом передать его по инстанциям, а те уж на месте пусть убеждаются. Денежки-то заплачены, аванс уже пошел... 
Йонс печально посмотрел на регбиста и выхватил пистолет. 
Кузнецов вцепился в край столика. 
Казалось, он готов его перевернуть и броситься в драку, но неожиданно улыбнулся и сказал протяжно: 
- Э-э, не-ет! Я вам нужен целый и невредимый. Без дырок в туловище кроме, конечно, естественных. Так что уберите вашу пушку. Сами понимаете, что в рукопашной вам втроем против меня не выстоять, не так ли? А если вы притащите мой простреленный труп, вас не похвалят, не так ли? 
Йонс кивнул и убрал пистолет. Он понял, что чертов спортсмен только что сделал их, словно детей. Прищепка тоже спрятал свою пушку, а вот про Молекулу регбист забыл. И напрасно, потому что тот подкрался к нему сзади и обрушил на бритую голову Кузнецова тяжелый деревянный стул. 
Регбист завалился вперед, лицом на стол, опрокидывая бутылки с вином и бокалы. 
- Скорей! - завопил Прищепка. - Пока у него ступор, вяжите его, вяжите! 
Они связали слабо подергивающееся тело Кузнецова собственными ремнями, шнурами от штор, а в довершение всего истратили целый рулон скотча. Подумав немного, Молекула залепил скотчем и рот спортсмена. 
- Что теперь? - спросил Йонс, оглядывая потных, ощерившихся соратников. 
- Теперь его необходимо культурно умертвить, - развел руками Прищепка. 
- Эй, Йонси, он вроде был неплохой парень! - запротестовал Молекула, но Йонс перебил его: 
- Кажется, минуту назад именно ты огрел его по башке стулом. Ты сделал это в приступе симпатий к нему? 
- Нет... 
- Тогда давайте дружно вспомним, что нужно сделать с кибером, чтобы его надежно вырубить. Да поскорей, а то он очухается! 
- Он уже очухался, - хохотнул Прищепка. 
Действительно, регбист открыл глаза и теперь злобно смотрел на своих пленителей. 
- Переверните его лицом вниз, - распорядился Йонс. Напарники тут же сделали это, и тогда кибер принялся глухо мычать в ковер. 
- Не обращайте внимания, - сказал Прищепка деловито. - Уже седьмой час, у нас все меньше времени. 
- Херня. У кого есть нож? 
- Пойду посмотрю на кухне, - вызвался Молекула и вернулся спустя мгновение с большим сверкающим ножом. 
- Поменьше ничего не было? - уничтожающе посмотрел на него Йонс. Тот замотал головой. 
- Ладно, сойдет, - сказал Прищепка и сделал первый надрез на мощной шее регбиста. Под выступившей белесой жидкостью с прожилками натуральной крови обнажилось что-то типа дырчатой золотистой фольги. 
- Что это за хреновина? - поинтересовался Молекула, с любопытством заглядывая сверху. 
- А я знаю? - огрызнулся Прищепка, пытаясь подковырнуть фольгу кончиком ножа. - Что я, кибермастер? Так, читал кое-что, ребята рассказывали... В конце концов, нам надо его всего лишь прикончить, так ведь? Чтобы эти гады потом были спокойны и уверены, что их не надули. 
- А деньги, Йонси? Парни, как вы думаете, деньги они нам дадут? - не угомонился Молекула. 
- Теперь уже не о деньгах речь, - буркнул Йонс, придерживая судорожно дергавшегося кибера. - Живыми бы уйти. 
- Ага! - торжествующе сказал Прищепка. В открытой ране обнажился позвоночник, к которому примыкал толстый провод в изоляции. Разрезав изоляцию вдоль, Прищепка промокнул кровь и жидкость куском шторы. 
- Мать моя, а проводов-то... - фыркнул он. Кузнецов взвыл особенно протестующе, из чего все сделали вывод, что добрались до важной зоны. 
- Какой перерезать? - растерянно спросил Прищепка, оглянувшись на приятелей. 
- Режь хоть все, - посоветовал Йонс. - Не взорвется же он. Режь, пока не помрет. 
Кузнецов взвыл еще страшнее. 
- Сказать чего-то хочет, - боязливо промямлил Молекула. - Может, снять липучку? 
- Сними, да смотри, чтоб не укусил... 
Кузнецов откашлялся и хрипло сказал: 
- У меня есть деньги. 
- О деньгах ли теперь говорить? - хмуро сказал Йонс, глядя, как внутри раны сокращаются мышечные волокна и псевдотяжи. - Нас убьют. 
- Вы можете скрыться. Я сам собираюсь рвануть в Южную Америку, мне тут оставаться опасно. 
- В Южной Америке тоже люди живут, - согласился Йонс, - но это не повод ехать туда помирать. Мы работаем с серьезными господами, понимаете? Нас найдут. 
- Вы спрячетесь! - безнадежно вскричал кибер. - У вас будут деньги! 
- Заклей обратно, - распорядился Йонс. 
На этот раз Молекула один не справился, пришлось ему помогать. 
Наконец рот залепили, и Прищепка с видом хирурга-убийцы принялся перерезать один проводок за другим. 
Кузнецов дергался, извивался, пытался стряхнуть своих мучителей. Путы трещали, но держали. 
- Слушай, не издевайся ты над ним, - встрял сердобольный Молекула. 
- У киберов иной болевой порог, - возразил Прищепка. - Он притворяется. 
- Вот когда тебя самого будут так резать, тогда вспомнишь о гуманизме, - рявкнул Йонс. - Заканчивайте, нам еще надо довезти его! 
Когда все проводки были перерезаны, регбист лежал неподвижно. Изо рта натекла слюна, зато рана больше не кровила. На всякий случай Прищепка перевязал ее очередным куском шторы и, отдуваясь, сказал: 
- Мне надо напиться, парни. Мне срочно надо напиться. 
- Нам всем надо срочно напиться, но мы это сделаем только после того, как отвезем труп заказчикам, - Йонс поспешно допил вино из своего бокала, чудом не упавшего со стола. 
Погрузить тело в фургон было делом нескольких минут, и вскоре они уже ехали навстречу восходящему солнцу по широкому свежевымытому бульвару Пушкина. Сидевший позади Прищепка то и дело оглядывался на привязанного к скамейке регбиста, но тот не шевелился. 
- Ты что, не уверен в своей работе? - ехидно спросил Молекула. 
- Не уверен. Может, он опять вскочит. 
- Главное сбыть его с рук, а там пусть хоть танцует, - Йонс сунул Прищепке блок связи. - Давай, договаривайся. Я не хочу, чтобы у этих засранцев появились новые условия. 
* * 
Фургон въехал на территорию заброшенной энергоподстанции. В нескольких сотнях метров находился огромный парк, но здесь царило запустение. В воздухе пахло ржавчиной и асбестом. 
- Вон они, - сказал Йонс, кивая на черный "Форд". Кибер в костюме стоял возле машины, с другой стороны стоял еще один, белесый, с пистолетом в опущенной руке. Явно внутри автомобиля сидел кто-то еще, но сквозь непрозрачные стекла Йонс их не видел. 
Не доезжая до "Форда" метров пяти, Йонс остановил фургон и вылез наружу. Кибер, мягко ступая, подошел к нему и спросил: 
- Где груз? 
- Внутри, - сказал Йонс. Кибер обошел его, словно неодушевленный предмет, и заглянул в проем открытой задней дверцы. Кузнецов лежал на своем месте, как ему и полагалось. 
- Он, - согласился кибер. 
- Я предупреждал, - влез Прищепка. - Это не совсем то, что вам нужно. 
- Замолчи, - велел кибер, даже не удостоив его взглядом. - Перегрузите его в наш автомобиль. 
Тащили тело втроем, ни кибер, ни его белесый спутник не помогали. Загрузив Кузнецова в объемистый багажник "Форда", они отошли в сторонку, опасаясь, что ситуация опять пойдет наперекосяк. 
- Все, - сказал кибер. - Вот деньги. 
Половина суммы, согласно договору. 
Йонс осторожно взял протянутую анонимную карту и положил в карман комбинезона. Ни на какие деньги он уже не рассчитывал, но раз уж их дают, надо брать. 
Кибер сел в "Форд", за ним забрался его белесый спутник, и автомобиль уехал, плавно обогнув грязный фургон Йонса. 
- Во! - радостно сказал Молекула. - Деньги дали! 
- Не радуйся, - сказал Йонс. - Что-то они подозрительно мило с нами расстались. 
- Черт с ними, давай обналичим карту! - заорал Прищепка. - Мне необходимо нажраться, парни, мне просто необходимо нажраться! 
* * 
Они сидели в "Алебастре". 
На сцене пульсирующе визжала очередная кибергруппа, а вокруг орала разными голосами фанатствующая молодежь школьного возраста. Утром рано в "Алебастре" было относительно спокойно - по местным меркам, разумеется, да и находился он недалеко, потому напарники забрели именно сюда. 
В автомате "Московского универсального" 
они обналичили анонимную карточку, которая после использования тут же самовозгорелась и обожгла Прищепке пальцы. Сумму разделили честно, на три части, и принялись методично напиваться. 
- Слушай, - сказал плывущий в глазах Йонса Молекула, воздев указательный палец. - Как ты думаешь, юаровцы нападут на Мозамбик? 
- Ты опять собрался в наемники? - с насмешкой спросил Йонс, пытаясь взять со стола стакан. Ч-черт... Он, конечно же, промазал. 
- Ага. Я тут подумал, для меня это слишком. Я думал, мертвецы спокойный народ. Лежат себе, взял, его увез, продал кому надо... А они бегают! 
- Они бегают... - забормотал отключившийся Прищепка, облокотившись на стол. -Они бегают... Они бегают... 
- Езжай в Мозамбик, - сказал Йонс, поймав-таки стакан и опрокинув его в рот. Вкуса он не почувствовал. - Езжай в Мозамбик. - Кажется, его тоже понесло, как и Прищепку. 
- Они бегают... - бормотал Прищепка. 
- Езжай в Мозамбик, - вторил ему Йонс, мертвой хваткой вцепившись в спасительный стакан. 
Молекула покачал головой и повернулся к бармену, чтобы заказать себе еще выпивку. Он чувствовал себя слишком хорошо для случившегося и всеми силами хотел положить этому конец. 
23 ноября 1999 г. 

Бурносов Юрий
Песня Сольвейг

Юрий Бурносов 
ПЕСНЯ СОЛЬВЕЙГ 
(из цикла "Грядущее Завтра") 
Штурмбаннфюрер СС Кеслингер завтракал. Дитрих постарался на славу: хату для штурмбаннфюрера нашли опрятную, хозяйку выставили в сарай. На стене висел портрет Сталина в рамке - не успели убрать, но Кеслингеру он не мешал. 
Штурмбаннфюрер доел омлет, положил вилку, промокнул губы салфеткой и задумался: выпить рюмочку коньяка или же не пить. Коньяк был настоящий французский, он сам купил его в Гренобле. Нет, пожалуй, с утра не стоит... Чертова Россия. Или это называется Белоруссия? Ах, все равно - Россия... После Франции, после зеленых виноградников и парижских мостовых - сюда, в грязь и кровь. 
Глинобитные хижины. Коровье дерьмо. Дороги, которые язык не повернется назвать дорогами. И противник, который воюет совсем не так, как остальные. Кажется, это будет совсем другая война, не французский вояж и не прогулка по Люксембургу и Бельгии. 
За окном ревели моторы: парни Фогеля гоняли по улице нелепый русский танк, чудовище с пятью башнями. 
Подобные Кеслингер видел у французов, но русский был еще идиотичнее. 
Пожалуй, надо сфотографироваться на его фоне, решил штурмбаннфюрер, пока они не начали расстреливать танк из пушки. Танкисты любят проверять, где броня тоньше и куда вернее бить. 
В комнату вошел Дитрих. 
- Приятного аппетита, штурмбаннфюрер, - сказал он. 
- Я уже позавтракал. Неплохо, неплохо... 
Уберите эту усатую образину со стены, - кивнул Кеслингер. Дитрих поспешно снял портрет и сунул его за шкаф. 
- Что нового? - поинтересовался Кеслингер, заметив, что адьютант что-то хочет сказать, но не решается. 
- Я не хотел вас беспокоить за завтраком, - сказал Дитрих. - Привели пленного. 
- Пусть допрашивает Циммер. Или Хазе. 
Это их работа, - поморщился Кеслингер. 
- Тут другое, штурмбаннфюрер. Это русский генерал. И, осмелюсь сказать, странный генерал. 
- Странный? Надеюсь, у него не две головы? - Кеслингер улыбнулся, и Дитрих облегченно вздохнул. - Ну хорошо, давайте вашего странного генерала сюда. 
Кеслингер сдвинул в сторону тарелки и сел на табурет. Двое автоматчиков ввели пленного, и у штурмбаннфюрера поднялись брови. 
- Это генерал? - спросил он, оборачиваясь к Дитриху. - Это же мальчишка! 
- Тем не менее это русский генерал-майор, - развел руками Дитрих. - Мы проверили документы. Вот, возьмите, тут все бумаги и личные вещи. 
- Я могу сесть? - спросил генерал на отличном немецком. 
- Разумеется, - кивнул Кеслингер. - Эй, дайте ему табурет и проваливайте! Дитрих, я вас позову, если понадобится. 
Генерал сел на лавку у стены. 
Действительно, генеральская форма, звездочки в петлицах, пустая кобура не ремне. Левая рука его была перевязана грязным окровавленным бинтом, босые ноги сбиты в кровь. Невысокий, худощавый, светловолосый. Арийский тип, подумал Кеслингер. Как интересно смешивается кровь. Вполне мог бы маршировать под Триумфальной аркой вместе с парнями Кеслингера, тогда еще гауптштурмфюрера. Но молод, как молод! Что за маскарад?! 
Русский внимательно смотрел на штурмбаннфюрера, словно изучая. 
- Сапоги, разумеется, отобрали, - раздраженно констатировал Кеслингер. - Извините, герр генерал, эти солдаты... Значит, переводчик нам не нужен. Откуда знаете язык? 
- Изучал, - туманно ответил генерал. - Я знаю несколько языков. 
- Хорошо. Меня зовут Кеслингер, штурмбаннфюрер Кеслингер. 
- Эсесовец, - понимающе кивнул генерал. 
- Эсесовец, - согласился Кеслингер. - Ваши сведения об СС, разумеется, подсказывают, что я вас тут же начну пытать? Разочарую вас: поверьте, не собираюсь. Более того, не люблю. 
Не буду покрывать гестапо, но СС - не совсем то, чему вас учили в Академии Генштаба. Как вас зовут, герр генерал? 
- Силантьев. Андрей Силантьев. 
- Сколько вам лет? Я не склонен подозревать вас в розыгрыше, не время и не место, к чему это вам. И все-таки? Вы слишком молодо выглядите. 
- Двадцать восемь, - сказал генерал. 
На вид ему вряд ли можно было дать и двадцать два, и Кеслингер покачал головой: 
- Странно. В вашем возрасте - и такое звание... 
- А сколько лет было Рычагову, Смушкевичу, Голованову, Черняховскому? устало спросил генерал. - Вас это не удивляет? У нас была солидная чистка в армии, вы должны знать. По-моему, в Берлине это по большей части и состряпали. Убрали много ненужных людей, но зацепили и действительно специалистов... Тем не менее, в результате талантливая молодежь продвинулась в чинах. 
- Так вы, значит, представитель этой самой талантливой молодежи. Похвально. Хотите коньяку? Сигарету? 
- Не употребляю. 
- Вот как? - удивился Кеслингер. - Хотя почему бы и нет. Наши познания о русских привычках и традициях сродни вашим познаниям об СС. Вы командовали корпусом? Дивизией? Штабист? 
- Представитель Ставки. Специальный представитель. 
Кеслингер хмыкнул. Специальный представитель Ставки - это что-то новое. Или генерал врет? Молод, очень молод. Капитан, ну, подполковник... И то если летчик, они продвигаются в званиях быстрее. Но генерал? Впрочем, русские есть русские. Не исключено, что ему доверяет сам Сталин, например. Отсюда и звание. 
Штурмбаннфюрер повертел в руках документы, пощелкал предохранителем генеральского пистолета. 
- Я советую вам отдохнуть, генерал. С вами будут обращаться хорошо, это я вам гарантирую. Вечером продолжим беседу. Не вижу смысла передавать вас сразу в чужие руки. Если честно, мне просто нечем заняться, а вы можете если захотите - стать интересным собеседником. Уверяю, никакие военные секреты мне не нужны - их будут выуживать у вас позднее. Русским осталось воевать не больше месяца, так что любые секреты просто теряют смысл. 
Генерал сощурился, словно хотел что-то возразить, но промолчал. 
Кеслингер вызвал Дитриха и, кивнув на Силантьева, сказал: 
- Обращаться хорошо, обед - как для меня. И верните генералу сапоги, Дитрих. 
* * * 
- Мы нашли фортепиано, штурмбаннфюрер! - сказал Дитрих, неумело скрывая радость. 
- Фортепиано? В этой дыре? 
- В школе, штурмбаннфюрер. Эти идиоты танкисты уже успели погасить несколько сигарет о клавиши, но инструмент цел. Сейчас его должны привезти... Кажется, уже привезли. 
За окном рыкнул останавливающийся "бюссинг" и солдаты загомонили, сгружая громоздкий инструмент. 
- Осторожнее! - прикрикнул Дитрих, когда они внесли фортепиано в комнату. Кеслингер поставил табурет и откинул крышку. 
В последний раз он сидел за клавишами в Магдебурге, три месяца тому назад. И уж никак не ожидал, что в этой глуши найдется хоть какой-то инструмент. Штурмбаннфюрер осторожно взял аккорд, другой... В принципе, на таком дерьме он еще не играл, но многое в жизни нужно делать в первый раз. Уже то, что в этой дыре нашлось фортепиано, есть маленькое чудо. Его даже, кажется, настраивали! 
Любовь к музыке Кеслингеру привил дед. 
Он помнил его слова о том, что хороших офицеров у рейха много, но значительно меньше у рейха хороших офицеров, которые умеют играть на рояле. Штурмбаннфюреру трудно было судить, что далось ему лучше - военное искусство или же музыка. Иногда казалось, что музыка. 
Особенно во время войны. 
Даст бог, после всей этой заварухи можно будет оставить службу и заняться исключительно музыкой. 
Кеслингер с сожалением захлопнул крышку - нужно было ехать в штаб дивизии и возиться с этим ослом Фогелем. 
Впрочем, туда и обратно можно обернуться за два часа, если не тратить времени на ерунду и если не появятся русские самолеты. Если у них еще остались самолеты. 
* * * 
Как и планировал Кеслингер, поездка к Фогелю заняла совсем немного времени. Правда, полковник приглашал остаться и пообедать, что в принципе было не лишним - хорошие отношения складываются обычно за рюмками и тарелками - но Кеслингер вежливо отказался, сославшись на срочные дела. Фогель, кажется, не особенно переживал, да и черт с ним, думал штурмбаннфюрер, трясясь в своем "хорьхе" по пыльному проселку. 
Русские самолеты, хотя и появились, вреда Кеслингеру тоже не нанесли. Пятерка неуклюжих ТБ-3 прошла над лесом в нескольких километрах правее дороги, и их тут же сожгли налетевшие "фокке-вульфы". Когда бомбардировщики, пылая и разваливаясь, падали на деревья, водитель Кеслингера, совсем молодой доброволец из Хаммельна по имени Йозеф, победно вскрикивал, после чего каждый раз извинялся: 
- Простите, штурмбаннфюрер... 
Кеслингер добродушно похлопал его по плечу и угостил сигаретой. Йозеф чрезвычайно гордился, что его имя совпадало с именем самого доктора Геббельса. Даже в кабине, на приборной доске, имелся вырезанный из журнала и заботливо прикрытый кусочком плексигласа портретик министра пропаганды. Штурмбаннфюрер некстати вспомнил увиденную во взятом Минске русскую карикатуру: 
Геббельс в виде злобной обезьянки. Очень похоже, подумал тогда Кеслингер, а сейчас представил, что случилось бы, попадись эта карикатура Йозефу. 
Пообедав - Дитрих, как всегда, оказался непревзойденным поваром штурмбаннфюрер выпил-таки рюмочку своего гренобльского коньяку и подумал, а почему бы не пригласить русского на импровизированный концерт. Не для солдат же играть... Даже Дитрих гораздо более подходил в качестве адьютанта, нежели благодарного слушателя. 
Поэтому штурмбаннфюрер распорядился привести пленного. Генерал выглядел отдохнувшим, на ногах его появились сапоги. Правда, немецкие - его собственные найти оказалось невозможно. 
- Присаживайтесь, Силантьев, - предложил Кеслингер. - Как вам обед? 
- Благодарю, очень вкусно. 
- Готовил мой адьютант, шарфюрер Дитрих. 
Ограниченный, но верный человек. Любите музыку, генерал? 
- Люблю. 
- Не возражаете, если я немного поиграю? 
Мне нужен слушатель. 
- Разумеется. Хотя согласно глупым заблуждениям, русским свойственны только гармошка и балалайка, - улыбнулся генерал. Улыбка сделала его лицо еще более молодым, и Кеслингер в очередной раз усомнился, тот ли он, за кого себя выдает. 
- Шопен? Бетховен? - осведомился Кеслингер. 
- Лист, если можно, - попросил Силантьев. Штурмбаннфюрер хмыкнул и заиграл. 
Генерал слушал вдумчиво, как человек, понимающий и любящий классику. У Кеслингера уже давно не было слушателей вообще, а Силантьев явно оказался не самым плохим... Когда штурмбаннфюрер взял последний аккорд, генерал неожиданно сказал: 
- Вы позволите мне? 
- Что? - не понял Кеслингер. - А-а... Вы умеете? Извольте. 
Генерал сел на табурет, вздохнул, зажмурил глаза и заиграл. Он играл Грига, "Песню Сольвейг", в переложении для фортепиано. Кеслингер считал себя очень хорошим пианистом и слышал добрый десяток еще лучших, но это... Слов для описания игры Силантьева у штурмбаннфюрера просто не было. Сказать, что он играл, как бог - значило промолчать. Старый разбитый инструмент, практически не настроенный, рождал кристально чистую мелодию, сам Григ упал бы на колени, случись ему услышать это. 
Кеслингер даже не заметил, что генерал доиграл до конца. Несколько минут в комнате висела тишина: штурмбаннфюрер стоял у стены, прикрыв глаза, а Силантьев задумчиво тер щеки с проступившей реденькой щетиной. 
- Сыграйте еще, - попросил Кеслингер, не открывая глаз. - Вы великий мастер, герр генерал. Где вы учились? 
- В Москве. В музыкальной школе, - равнодушно сказал Силантьев. - Еще? Пожалуйста. 
На сей раз произведение было принципиально иным: рвущие сердце аккорды, до которых и додуматься-то мог далеко не любой пианист, нарочитая атональность. 
- Шнитке, - произнес Силантьев, не переставая играть. - Альфред Шнитке. Немец, кстати. Правда, русский немец. 
- Шнитке? - Кеслингер открыл глаза. - Не слышал. Он жив? 
- Жив?! - Силантьев усмехнулся. - Я думаю, он еще не родился. Или родился совсем недавно и даже не умеет играть на пианино. 
Он оборвал свою странную мелодию. 
- Я не понимаю вас, генерал, - нахмурился Кеслингер. - Что за шутки? 
- Я не шучу, - генерал пристально посмотрел на Кеслингера, и штурмбаннфюрер понял, что он действительно не шутит. - Ни слова шутки. Великий композитор двадцатого столетия Шнитке еще не написал эту вещь. 
- Э-э... Если я вас правильно понимаю... 
- начал было Кеслингер, но Силантьев перебил его: 
- Послушайте, штурмбаннфюрер! Давайте говорить начистоту. Я нахожусь в значительно более выгодном положении, нежели вы, потому что я знаю будущее, а вы - нет. Конечно, я не знаю, что случится конкретно с вами и со мной. Но я знаю судьбы наших народов, судьбы наших стран. 
Кеслингер молча смотрел на русского. В ином случае он не позволил бы пленному, пусть даже и генералу, разговаривать с собой в таком тоне. Но сейчас позволил. Возможно, виной тому была "Песня Сольвейг", возможно странные вещи, которые говорил русский, но Кеслингер слушал, не перебивая. 
- Я считал себя знатоком истории второй мировой. Особенно ее первых лет, - продолжал Силантьев, разрубая воздух сжатым кулаком. - Я учился на ошибках генерала Павлова, на просчетах Ставки и Генштаба, и я хотел проверить свои идеи на практике. Я знал ситуацию, я знал то, чего не знали Сталин, Жуков, Тимошенко и Шапошников. Поэтому я и очутился здесь. Идея стать генералом не настолько глупа, как вам кажется... вот только выгляжу я слишком молодо. Но не суть важно. Главное, что я глубоко заблуждался. 
Я хотел вывести из окружения батальон, но положил его в нелепой атаке на вашу моторизованную часть. Я ничего не понимаю в происходящем, потому что я только читал книги, мемуары и художественную литературу, смотрел фильмы... Все это оказалось абсолютно иным. И я не смог. 
Понимаете, штурмбаннфюрер, не смог! Я могу сказать вам все. Я знаю все. Знаете, есть русская поговорка: "Бог правду видит, да не скоро скажет". Так вот я сейчас и есть этот самый бог, и я могу сказать вам много правды. Война закончится 9 мая 1945 го да. Начнется все с разгрома ваших войск под Москвой, а затем под Сталинградом. Гитлер покончит с собой. 
Германию разделят на несколько частей. Я мог бы рассказать больше и подробнее, но я и без того сказал вам то, чего вам знать не нужно. Вы можете мне не поверить, но тем тяжелее будет вам знать, что я был прав, когда все случится. Вы можете мне поверить, но тогда вам будет тяжело сейчас и во все оставшееся время. Вы можете сдаться в плен, но вы офицер, и будет ли это выходом для вас? Не думаю... Решайте сами, штурмбаннфюрер. 
- Так кто вы на самом деле? - спросил опешивший Кеслингер. Немногословный прежде генерал обрушил на него гору слов, большую часть которых штурмбаннфюрер предпочел бы вовсе не слышать. 
- Младший научный сотрудник Института времени. Силантьев Андрей Михайлович. Как вы правильно заметили, мальчишка. 
- Что такое Институт времени? 
- Научно-исследовательский институт в Подмосковье. Сейчас его еще нет. Даже не построили корпуса. Обычный лес. Если не ошибаюсь, построят в две тысячи тринадцатом. Занимается проблемами передвижения во времени, и весьма успешно. 
Кеслингер открыл было рот, но не нашелся, что сказать. Он откупорил коньяк и отхлебнул немного прямо из горлышка, потом протянул Силантьеву. Тот покачал головой: 
- Спасибо, я правда не пью. 
- Допустим, я вам поверил. И что вы собираетесь делать? - спросил Кеслингер. 
- Я? Ну, вы же не отпустите меня, верно? 
Вы ведь мне не верите, так? Поэтому отправьте меня в штаб группы армий, в Берлин, в гестапо... Поверьте, это лучший выход. И для меня, и для вас. 
- А... вернуться вы не можете? 
- Мог. Теперь не могу. У меня был карманный пульт управления терминалом, но его отобрали солдаты, когда я попал в плен. Я думаю, теперь его все равно не найти. 
- Да, не найти, - согласился штурмбаннфюрер. Он никак не мог поверить услышанному, но и не верить не мог. Силантьев был странным. Нет, не потому что он был русским - он был человеком не из этого мира. И все же Кеслингер жаждал доказательств. Сказанное Силантьевым о крахе блицкрига, о самоубийстве фюрера... В это верить не хотелось. Кеслингер вовсе не был оголтелым нацистом, но не такого конца он хотел для страны и партии. 
- У вас есть еще какие-нибудь доказательства, кроме слов? - спросил Кеслингер. - И кроме музыки? 
Силантьев покачал головой. 
- Зачем? Я стремился ничем не отличаться. Я и пульт-то хотел спрятать в лесу, но побоялся, что потом не найду. Поймите, я хотел стать частью истории, штурмбаннфюрер. Я мог бы взять с собой оружие, которое появится только спустя пятьдесят лет, но это было бы нечестно. 
- В таком случае мне ничего не остается, как не поверить вам, - отрезал Кеслингер, и у него сразу стало спокойнее на душе. Парень и впрямь может быть генералом, а может и не быть - с ним разберутся специалисты Хазе. А эту дикую мелодию Силантьев мог написать сам, мог подслушать, мог... Ах, черт, но как он играл Грига! И штурмбаннфюрер неожиданно для себя попросил: 
- Сыграйте еще раз "Песню Сольвейг", Силантьев. Я не уверен, что у меня будет еще одна возможность услышать вашу игру. 
И Силантьев сыграл Грига еще раз. 
Кеслингер почувствовал, что сейчас заплачет, хотя это непристойно для офицера - плакать. И дед, и отец приказали бы выдрать его за слезы. 
Но как он играл! 
Как он играл! 
- Хорошо, Силантьев. Я направлю вас в штаб группы армий, и я искренне не хотел бы, чтобы с вами обошлись плохо. Несмотря на все то, что вы навыдумывали здесь о вашей мифической победе в сорок пятом. Но у людей Хазе свои методы, и я ничего не могу поделать, поверьте. 
- К сожалению, я ничего не придумывал, штурмбаннфюрер. 
- В данный момент это уже не играет никакой роли. Вы меня не убедили, сухо сказал Кеслингер и вызвал автоматчиков. 
Когда они выводили генерала из комнаты, он задержался в дверях и сказал: 
- Извините, штурмбаннфюрер. Моя выходка испортила вам жизнь. Теперь вы знаете то, чего вам не положено знать... Я действительно мальчишка, и поступил как мальчишка. Ничего не вернуть... 
- Идите, идите, генерал, - махнул рукой Кеслингер. 
* * * 
- Шарфюрер! Шарфюрер!! - Дитриха тормошил водитель Кеслингера, Йозеф. Штурмбаннфюрер заперся у себя в комнате и стреляет! 
Дитрих вскочил с неуютного сундука, на котором спал, и прямо в нижнем белье бросился наружу. Окна хаты оказались закрыты. Он ударил плечом в закрытую ставню, та не поддалась. Тогда Дитрих вцепился в нее и, ломая ногти, сорвал. 
Посыпались стекла, куски замазки, и адьютант просунулся в окно. Рядом пыхтел Йозеф, размахивая автоматом. 
Кеслингер был жив. Он стоял посреди комнаты, пьяно шатаясь, и палил из парабеллума в фортепиано. В стороны летели осколки клавиш и щепки, струны внутри вскрикивали и выли в тон выстрелам. Опустошив обойму, Кеслингер запустил пистолет в угол, опустился на табурет, но не удержался и боком свалился на пол, на тканую серенькую дорожку. 
- Выбейте дверь, Йозеф, - приказал Дитрих, а сам полез в узкое окно. Он усадил штурмбаннфюрера на кровать, расстегнул воротник кителя. Кеслингер мутно глядел на адьютанта и что-то мычал. Дитрих смог разобрать только что-то о человеке по фамилии Григ, но кто это такой - шарфюрер не знал. 
Он совсем не разбирался в музыке. 
* * * 
Утром, когда Кеслингер немного пришел в себя, штурмбаннфюрера отправили на санитарной машине в Минск, а оттуда самолетом - в Берлин, где врачи нашли у него серьезное нервное расстройство. Верный Дитрих отправился с ним. После лечения Кеслингер был направлен в Голландию, где в 1943 году застрелился. Это произошло как раз после окружения войск Паулюса под Сталинградом, и поступок Кеслингера был списан на общую депрессию, постигшую офицерский корпус вермахта и СС. О встрече в белорусской деревне Кеслингер никогда и никому не рассказывал. 
Генерал-майор РККА Андрей Михайлович Силантьев во время его транспортировки в штаб группы армий "Центр" выпрыгнул из кузова грузовика и бросился бежать в сторону леса. С целью предотвращения побега один из конвоирующих генерала автоматчиков, эсесман Генрих Гартманн, выстрелил в беглеца и убил. 
Гартманну было вынесено порицание за поспешные действия, приведшие к потере ценного источника информации. 
Директор НИИ Времени академик Лев Борисович Сойбельман написал целую гору бумаг, объясняющих исчезновение младшего научного сотрудника Силантьева А.М., плюс приложения (включая акт о пропаже из военно-исторического музея НИИ генеральской формы довоенного образца и пистолета системы "Тульский Коровина", а также справку о несанкционированном использовании терминала ТВ-1020). Предложение начальника службы безопасности института выслать спасательную группу для поиска было отвергнуто большинством голосов в связи с чрезвычайной опасностью посещаемой временной ситуации. 
И правильно - ведь война. 
12 февраля 1999 г 

Юрий Бурносов
Мессия должен умереть

То, что это Иисус, я понял сразу, как только его увидел. Портрет, переснятый с Туринской плащаницы, висел у нас в семинарии на парадной лестнице – огромный, объемный, освященный Патриархом. Значит, плащаница подлинная. То-то будут рады наши профессора.
Апостолы, поднимая клубы пыли, следовали за Иисусом на почтительном расстоянии, то есть он шел как бы один, но при этом с ненавязчивым эскортом. Ученики представляли собой любопытную компанию, и почти никто не походил на канонические лики… Никаких благообразных мужей, а сплошь подозрительные рожи.
Вот этот, надо полагать, Матфей-мытарь. Типичный налоговый инспектор, только с явным криминальным прошлым. Мне вспомнились старинные кинофильмы об итальянских и американских преступных группировках, там таких типажей полным-полно. Люка Брази, например. Да, не зря я три года состоял членом клуба любителей старого кино.
Остальные, стало быть,– Симон-Петр, его братец Андрей; опять же, братья Зеведеи – Иаков и Иоанн, Филипп, Варфоломей, Фома, еще один Иаков и Леввей, прозванный Фаддеем. Ах да, забыл, еще Симон Кананит.
И, конечно же, теперь и я – Иуда из Кериофа.

* * *

– Ты там аккуратнее, – сказал Патриарх, комкая в больших мягких ладонях край одеяния. У старика явно вертелось на языке некое приличествующее случаю напутствие, но он не решался озвучить его – все же сегодня я главный.
Спаситель веры. Спаситель Церкви.
Человек, который должен сделать так, чтобы мессия непременно умер.
– Я должен сказать тебе о возможном осложнении, Олег.
– Итак, ждем подарков.
– У нас есть информация, что АК планирует послать туда своего специалиста.
– С какой целью?
– Это выяснить пока не удалось, как и сроки отправления. Не забывай, что он может появиться там раньше тебя. Подумай сам: они могут, например, не допустить распятия или вообще устранить сына божьего задолго до его появления в Иерусалиме. Не стоит объяснять, к чему это приведет.
Ясное дело, к чему… Хотя нет, совсем не ясное. История перепишется? Если да, то каким образом? А вот церкви точно не будет, или будет, но какая-то иная… Лучше не ломать над этим голову, оставим проблему нашим седобородым старцам. А вот человек из АК – это плохо, они там все фанатики, да и здесь у нас все тоже фанатики, вообще кругом одни фанатики… Я сам фанатик, мне виднее.
Патриарх проводил меня до самой камеры хронокоптера, старчески шаркая ногами. Я вошел в пахнущее горячей резиной нутро, прозрачная дверь-пластина с чуть слышным шипением закрылась. Патриарх осенил меня крестом, и перед глазами вспыхнули розовые круги.

* * *

– Вот, ученики твои делают, чего не должно делать в субботу! – заявил неопрятный старикашка, тыча корявым пальцем в Фому.
Фома тут же смутился, уронил набранные в горсть зерна наземь и принялся зачем-то вытирать ладони о грудь.
Я наблюдал за происходящим со стороны, и, кажется, никто до сих пор не обратил на меня внимания – путник и путник, таких тут шляется достаточно. Иисус молча посмотрел на фарисея, затем на своих учеников (Петр торопливо дожевывал набитую в рот пшеницу). Так, кажется, мессия растерян. Пора вступать в дело.
– Разве вы не читали, что сделал Давид, когда взалкал сам и бывшие с ним? – спросил я, сделав несколько шагов и оказавшись, таким образом, как раз между Иисусом и стариком.
Группа фарисеев встретила мое появление сдержанным ропотом.
Я продолжал ковать железо и мерно, словно на уроке риторики, вопросил:
– Разве не помните, как он вошел в дом божий и ел хлебы предложения, которых не должно было есть ни ему, ни бывшим с ним, а только одним священникам? Или не читали ли вы в законе, что в субботы священники в храме нарушают субботу, однако невиновны? Но говорю вам, что здесь тот, кто больше храма!
Недвусмысленно я кивнул на Иисуса, наблюдавшего за мной с большим интересом.
– Если бы вы знали, что значит: милости хочу, а не жертвы, то не осудили бы невиновных, ибо сын человеческий есть господин и субботы.
– А ведь он тебя уложил, Авия, – хихикнул один из фарисеев, обладатель длинного бородавчатого носа.
Еще двое поддержали его ехидными смешками. Старикан, смешавшись, убрался с дороги и поплелся прочь, что-то недовольно бормоча, за ним последовали остальные. Что ни говори, фарисеи – занятные ребята. Грешно, конечно, так говорить, но они мне всегда нравились…
– Как зовут тебя, человек? – спросил Иисус, подходя.
От него крепко шибало потом, но я и сам уже изрядно взмок, пока километров десять пешком добирался от камеры хронокоптера через пустыню. Одет Иисус был просто, так же как и я. Правда, на вервии, которым я подпоясался, висел нож из углеродистой стали, который наши спецы изготовили по местным внешним канонам, а под туникой я имел походную аптечку на черный день. Чего-чего, а всякой заразы в эти времена хватало.
– Мое имя Иуда, и я родом из города Кериофа, что в Иудее. Прослышав от людей, что ты несешь слово божье, пришел я сюда, чтобы быть рядом с тобой.
Сказав эти прочувствованные слова, я опустился на колени и преклонил голову. Иисус провел ладонью по моим волосам и сказал ласково:
– Встань же и иди с нами.
Не откладывая в долгий ящик, я тут же попытался наладить контакты с апостолами. Они оказались довольно молчаливыми и малоинтересными индивидуумами. Более всех мне пришелся по душе Матфей-мытарь, которому я не преминул шепнуть:
– Я вижу, ты умный человек, отчего бы тебе не записать все эти события для потомков?
Матфей обрадованно кивнул.
– И еще, – продолжал я, – то, что я говорил фарисеям, вложи в уста учителя. Это его пресветлый образ подвиг меня на сказанное.
Матфей снова кивнул, а я мысленно поставил первую галочку в списке своих добрых дел, за которые Патриархия авансом выложила ребятам из Хроноинститута кругленькую сумму.
Около полудня мы пришли в синагогу. Я так и не разговорился ни с кем из апостолов, кроме Матфея, с которого было мало толку, к тому же он надоел мне историями из своей прошлой жизни, начинавшимися одинаково: «Захожу я в один дом…» По сценарию сейчас должен быть эпизод с сухоруким, коего Иисус обязан исцелить. Если у него не получится… Я нашарил под грубой тканью аптечку. Будем надеяться, там что-то несложное. Операцию я сделать не смогу.
Сухорукий появился неожиданно, притом в сопровождении парочки фарисеев. Один из них оказался тот, что с носом, второго я видел в первый раз.
– Можно ли исцелять в субботы? – с ходу пошел в наступление носатый.
Иисус пожал плечами:
– Кто из вас, имея одну овцу, если она в субботу упадет в яму, не возьмет ее и не вытащит? Сколько же лучше человек овцы! Итак, можно в субботы делать добро. Протяни руку твою.
Носатый с готовностью протянул немытую лапищу.
– Да не ты, – поморщился Иисус, – а вот он.
Сухорукий оттеснил фарисея, и Иисус принялся колдовать над его рукой. Народ вокруг оживленно переговаривался, апостолы окружили учителя, но я успел заметить, что он лихорадочно роется в кошеле, привязанном к поясу. Что там у него?
Разглядеть я ничего не успел, потому что какой-то ражий пастух толкнул меня и вдобавок дохнул в лицо чесноком.
Следующее, что я увидел, был ликующий сухорукий… вернее, бывший сухорукий, который в волнении таращился на свою ладонь и медленно шевелил пальцами. Двигались только указательный и безымянный, но и этого оказалось достаточно, чтобы в толпе пронесся шепоток: «Чудо! Чудо!»
Что он с ним сделал? Вколол какой-то миокорректор или стимулятор?
Или Иисус – действительно сын божий?
Нет, увольте. Так мы не договаривались.
Что ж, подождем… подождем… Выводы делать еще очень и очень преждевременно.
Посрамленные фарисеи ретировались, а я тут же вспомнил, что, согласно Евангелию, «Фарисеи же, выйдя, имели совещание против Него, как бы погубить Его. Но Иисус, узнав, удалился оттуда». Посему, протолкавшись сквозь стену ущербных и калечных, тянущихся к Христу за исцелением, я шепнул ему на ухо:
– Нам надо отсюда уходить, Господи!
– Сам знаю, – шепнул он в ответ и поспешил к выходу.

* * *

Вопреки ожиданиям и евангельскому тексту, ни слепых, ни немых Иисус в последующие несколько дней не исцелял, из чего я сделал вывод, что Матфей обладает довольно развитым воображением. Знаменитую же сентенцию о Сатане Иисус высказал на одном из привалов, когда Петр привел подслушанный накануне аргумент фарисеев, что, мол, Иисус изгоняет бесов не иначе как силою Баал-Зебула, князя бесовского.
Иисус не посрамил моего знания Евангелия, ответив:
– Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит. И если Сатана Сатану изгоняет, то он разделился сам с собою: как же устоит царство его? И если я силою Баал-Зебула изгоняю бесов, то сыновья их чьею силою изгоняют? Посему они будут им судьями.
Дальше все следовало почти точно по тексту Евангелия, и я лишь подивился памяти Матфея, работавшего без диктофона и даже стенографистки.
А Назарет мне не понравился. Однообразные белые домики, вонь от канав, грязные и тщедушные домашние животные… Именно там я съел какую-то гадость и заработал первое, но далеко не последнее отравление, уменьшившее мои запасы на две капсулы токсофага Т-76.
Никаких следов агента АК не наблюдалось – то ли он работал не здесь, а, скажем, в аппарате Понтия Пилата, готовясь к будущим событиям, то ли что-то там у АК не срослось и они либо вообще никого не послали, либо по техническим причинам агент попал не туда. Бывали, говорят, и такие случаи.
Апостолы все так же настороженно относились ко мне, лишь Матфей болтал со мной в пути и на остановках, а Иисус неожиданно передал мне ящик с казной, сказав остальным:
– Этот человек разумен и знает счет деньгам, отчего же нам не доверять радению его?
Я не особенно обрадовался, хотя ящик был легкий по причине пустоты. Да и слишком уж все сходилось по писаному… Впрочем, тогда я еще ровным счетом ничего не подозревал.
Во время очередного обращения к народу, для которого Иисус использовал любой удачно подвернувшийся момент и место (на сей раз небольшой базарчик), Матфей толкнул меня локтем в бок и сообщил:
– Видишь женщину? Нет, не ту толстуху, а вон там, возле лотка со смоквами? Это его мать.
– Чья? Иисуса?
– Да, Господа. И его братья тоже там стоят.
Матерь божья оказалась довольно миловидной, такую легко взяли бы на телевидение вести программу о домашних хлопотах, например, или ток-шоу «Деловая женщина». Братья оказались попроще, этакие иудейские пейзане с печальными очами.
В эту минуту какой-то склочный тип выбрался в первые ряды слушателей и, перебив бодрый спич Иисуса, изрек, театральным жестом простирая руку:
– Вот матерь твоя и братья твои стоят, желая говорить с тобою.
– Кто матерь моя? И кто братья мои? – Иисус покачал головой. – Вот матерь моя и братья мои. Ибо, кто будет исполнять волю отца моего небесного, тот мне брат, и сестра, и матерь.
Кое-кто из апостолов, к которым и относились эти слова, приосанился, а туповатый Варфоломей спросил у Петра:
– Ну, про брата я понимаю, а какая же я учителю мать?
– Это иносказание, – недовольно буркнул Петр.
Я посмотрел на мать Иисуса и увидел, как она утирает слезы. Один из братьев обнял ее за плечи, утешая, а другой бросил на Христа многообещающий взгляд. Ой, побьют они его как пить дать… Я бы и сам побил на их месте.
Но Иисус явно не спешил. То ли учитель был уверен в своей безопасности, то ли просто не хотел так быстро покидать родные места, по коим скучал во время скитаний, но он отправился к морю. За ним, ясное дело, потащились те из аборигенов, кто проникся его учениями либо просто надеялся, что братья прилюдно накостыляют Иисусу по шее за недостойное любящего сына поведение.
Иисус оказался не дурак, в чем я, собственно, давно убедился. Он взял чью-то утлую лодчонку, качавшуюся у берега, отплыл чуть подальше и только оттуда принялся вещать. Недалеко от себя я заметил одного из братьев, злобно двигавшего челюстями, но Иисус был для него недоступен.
Некоторое время он рассказывал нудную байку, известную как «Притча о сеятеле», потом начался явно запланированный заранее разговор с учениками, заученно подающими реплики. Я смотрел на это действо и думал: сын ли он божий или все же простой человек, стремящийся нести народу свою философию? Возможно, он даже экстрасенс – не многие, но реальные исцеления заставляли меня верить в это. Правда, учитель старался работать с больными так, чтобы рядом находились только доверенные апостолы, в число которых я не входил. В чем там дело, я пока так и не разнюхал, хотя пытался расколоть Варфоломея и Кананита.
Кстати, как раз в Назарете Иисус практически не совершал чудес. Вернее, вообще не совершал, хотя расслабленные, сухорукие и бесноватые собирались к нему десятками. Уж не знаю, что послужило истинной причиной, но Иисус искусно выкрутился, сообщив известную аксиому, что «не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своем и в доме своем».
А затем прошел слух, что братья очень сильно недовольны и их терпению приходит конец, так что неудивительно, что мы покинули Назарет в большой спешке и под покровом тьмы.

* * *

Смерть Иоанна Крестителя встретила Иисуса неожиданно. Когда человек, который рассказал ему об этом печальном событии, ушел, Иисус сел в тени деревьев и заплакал, а ученики растерянно толклись в отдалении, не зная, что же делать.
И в этот день я решился наконец заговорить с ним. Выбрав момент, когда апостолы разбрелись и оказались заняты своими делами, я подошел к скорбящему Христу и сел рядом на большой плоский камень. Иисус посмотрел на меня своими черными, словно маслины, глазами и спросил:
– Что хочешь ты, Иуда, сказать мне?
– Не хочу оставлять тебя одного в горе, Господи, – ответил я. – В моей фляге есть немного вина, и я подумал, что правильнее будет разделить его с тобой.
– Ты прав, Иуда. Это был великий человек, истинно святой. Давай выпьем.
– Мы сделали по паре глотков (к слову, местное вино отвратительно, особенно в сравнении с моим любимым «Киндзмараули»), и Иисус поинтересовался:
– Скажи, что ты обсуждаешь все время с Матфеем?
– С Матфеем мы только что обсуждали историю о пяти хлебах и двух рыбах, которыми Иисус должен был накормить «около пяти тысяч человек, кроме женщин и детей». В реальность подобной истории я никогда не верил, а посему решил предварить возможные события и натолкнуть хитроумного Матфея на стоящую идею. Он, правда, вначале настаивал на двух хлебах без всякой рыбы, но я убедил его, что с рыбой оно интереснее, а количество хлебов мы разыграли на палочках. Вдохновленный Матфей сейчас лежал на траве под оливой и то ли дремал, то ли продумывал детали.
– Откроюсь тебе, Господи: я дал совет Матфею описать когда-либо все происходящие события, дабы потом люди могли читать их и следовать согласно учению твоему, – покаянно сказал я.
Иисус улыбнулся.
– Это доброе дело, – сказал он. – Верно, сам отец мой небесный наставил вас на этот путь. Но почему Матфей?
– Я думаю, не возбранится и другим ученикам твоим написать такое, – развел я руками. – Чем больше их будет, тем точнее окажется рассказ, ведь кто-то может забыть или пропустить нечто важное… Вот, например, малыш Иоанн.
– Я поразмыслю, – кивнул Иисус и протянул руку за флягой.
Вторую флягу я реквизировал у спящего Матфея. С наступлением сумерек мы сидели, обнявшись, и тихонько пели. Только наутро, проснувшись с жестокой головной болью и запихивая в иссохший рот очередную капсулу, я понял, что здесь не так.
«В далекий край товарищ улетает»…
Вряд ли в древней Иудее эта песня была широко известной.
А ведь Иисус подтягивал не хуже Марка Бернеса…

* * *

Как вы понимаете, описанные выше события меня несказанно удивили, но в то утро я не решился ничего сказать Христу. Примечательно, что он выглядел столь же бодрым, как и я после лекарства. Куда более грустным я нашел Матфея, обнаружившего пропажу фляги. Я ничего не стал ему говорить.
Через озерцо, которое местные жители гордо называли морем, нам предстояло переправиться на большой щелястой лодке. Разумеется, можно было обойти озеро берегом, но это заняло бы слишком много времени. Да и моряки среди нас имелись – Андрей и Петр как-никак зарабатывали на жизнь рыболовным промыслом. Варфоломея, которого, как я заметил, апостолы третировали, отрядили вычерпывать какой-то посудиной набегающую в лодку воду, и мы отчалили. Нельзя сказать, что на берегу мы оставили сотни провожающих и оркестр,– напротив, лишь горстку наиболее проникшихся горожан и пару калек, не оставлявших надежд на исцеление и жестоко обманутых в своих ожиданиях.
Совсем забыл: Иисус-то с нами не поплыл! Для меня как для знатока евангельских текстов это не стало неожиданностью, тогда как смятенные апостолы судили и рядили, каким же образом учитель собирается нас нагнать. Они напоминали цыплят, брошенных наседкой, и вообще уже стали меня серьезно раздражать своей непроходимой тупостью, поэтому я устроился на носовой банке и притворился, что сплю.
Надо сказать, я и в самом деле уснул и вернулся к событиям, будучи с головой окаченным водою. Было темно, лодку нещадно било волнами, кто-то визгливо причитал (кажется, придурочный Варфоломей), Петр отчетливо ругался и понукал остальных не ныть, а спасать судно. Я вскочил и с ходу включился в работу, вцепившись в весло. Рядом пыхтел Филипп. Лодка угрожающе скрипела и ходила ходуном, и я подумал, что сейчас все вполне может закончиться, а значит, моя миссия накрылась. Патриарх будет недоволен… если он вообще будет, этот Патриарх Московский и всея Руси.
– Смотрите! – истошно заорал кто-то из апостолов.
Филипп тут же бросил весло, ощутимо ударившее меня в подбородок, и принялся таращиться в моросящую тьму. Я, сплевывая набегавшую в рот кровь, еще некоторое время усердно греб, но потом осознал, что гребу уже в полном одиночестве, тогда как остальные куда-то смотрят.
Освещаемая частыми сполохами молний, к нам приближалась белая фигура. Она совершенно свободно шла по волнам, и кое-кто уже упал на колени прямо в заполнявшую лодку воду. Я видел подобное на испытаниях гравипояса «Икар», а потом даже проходил спецкурс, как и все сотрудники службы безопасности Русской Православной Церкви, так что особенно не удивился – тем более после истории с песней про товарища летчика. Бля буду, Иисус пользовался именно им. Как громом пораженные апостолы вряд ли замечали, что ноги Христа находятся сантиметрах в десяти от поверхности воды, да и перебирает он ими куда медленнее, чем движется сам, – видимо, включил второй маршевый режим. Надо бы первый, ну да бог с ним…
– Это я, не бойтесь! – закричал Иисус, приближаясь.
– Господи! Если это ты, повели мне прийти к тебе по воде! – заорал Петр.
Правильно, все по плану. Вот только я уже начал слишком во многом сомневаться… И этому послужила причиной обнаруженная мной в лодке пластиковая обертка. Квадратик синего пластика размером примерно с половину спичечного коробка. Он плавал в лужице на дне лодки, и я увидел его, как только мы отплыли от берега. Стандартная упаковка от хитрого состава, входящего в стандартную аптечку, – гранулы, которые предохраняют от морской болезни.
Стало быть, кроме меня здесь есть еще один гость из будущего, который очень не хотел блевать через борт и потому не уберегся.
– Кто?
– А черт его знает.
Главное, что он вроде бы не подозревает о моем присутствии, иначе избавился бы от упаковки более старательно…
От размышлений меня отвлек Петр, который, внимая словам Иисуса, перелез через борт и, как и следовало ожидать, принялся играть в «Титаник».
– Господи! Спаси меня! – орал он, молотя руками по воде.
По счастью, Иисус уже стоял рядом и тотчас простер руку, втащив его в лодку и назидательно заметив:
– Маловерный! Зачем ты усомнился?
Да уж, «Икар» есть не у всех… Как он прячет его под одеждой? Я ничего не замечал. Наверное, какая-то облегченная модель, может, даже одноразовая, именно для этого случая.
А вот кто его послал?
АК?
Ерунда, для чего Атеистическому Конгрессу посылать сюда Иисуса, возиться с ним столько лет, чтобы потом в последний момент что-то испортить. Если тут и есть агент АК, так это тот, кто бросил в лодке обертку. А Иисус… Вообще неизвестно, кто он такой и откуда. Если только на самом деле не сын божий.

* * *

В Геннисарете нас уже ждали. Воистину слухами земля полнится – не успели мы ступить на твердую землю, как жители земли Геннисаретской начали собираться, на разные лады обсуждая появление легендарного целителя. Со стороны это напоминало приезд цирка шапито в провинциальный город; впечатление особенно усиливал Петр, собравший вокруг себя людей и оживленно повествующий о недавнем событии. В качестве доказательства он предъявлял всем желающим свою мокрую одежду. Граждане цокали языками и удивлялись.
Иисус с ходу совершил несколько исцелений, что после сдержанности на сей счет в Назарете смотрелось расточительно. Не знаю, кто там что подумал, а лично я решил, что он где-то пополнил запасы и перезарядил аптечку. И пояс, наверное, из тайника достал – раньше у него не было никакого пояса, не мог я не заметить.
Что говорить, в Иисусе я теперь был уверен на все сто. Сомнения касались лишь его принадлежности. Раскрываться перед Христом я не собирался – мало ли как все получится, а ну как он все же именно агент АК, а то и какой-либо другой конкурирующей конторы… До Иерусалима и распятия еще довольно много времени, и я постараюсь все разгадать.
Пока Иисус исцелял и изрекал истины, апостолы завтракали, усевшись прямо на песок. Внимание вездесущих фарисеев привлек Филипп, уписывающий краюху хлеба.
– Зачем ученики твои преступают предание старцев? Ибо не умывают рук своих, когда едят хлеб, – прошамкал, судя по всему, их предводитель.
Благообразный старик выглядел в копейку как митрополит Кирилл, и я постарался запомнить эту хохму, чтобы по возвращении рассказать ребятам.
Иисус выдал довольно сложный ответ:
– Зачем и вы преступаете заповедь божию ради предания вашего? Ибо бог заповедал: почитай отца и мать. Злословящий отца или мать смертью да умрет. А выговорите: если кто скажет отцу или матери: дар богу то, чем бы ты от меня пользовался, тот может и не почтить отца своего или мать свою. Таким образом вы устранили заповедь божию преданием вашим. Лицемеры! Хорошо пророчествовал о вас Исайя, говоря: приближаются ко мне люди сии устами своими и чтут меня языком, сердце же их далеко отстоит от меня; но тщетно чтут меня, уча учениям, заповедям человеческим.
Народ, по-моему, ничего не понял. Остались в недоумении и фарисеи; да что там, я сам не въехал, что хотел сказать Иисус. Иногда он чрезмерно увлекался либо цитировал дословно Евангелие.
Кажется, он и сам понял, что говорит чересчур метафорично, потому что уточнил, обращаясь к народу:
– Не то, что входит в уста, оскверняет человека, но то, что выходит из уст, оскверняет человека!
Логично, черт побери.
Ничего любопытного в последующие несколько дней не произошло. Я пытался выяснить, кто же из апостолов швыряется обертками из будущего, но не нашел ни одной сколько-нибудь заслуживающей внимания нити. Даже, кажется, переборщил, потому что после коротких бесед со мной Симон Кананит, Фома и Андрей долго и подозрительно шептались.
Я окончательно привык к местной грубой пище и вину, желудок перестал меня беспокоить. С Иисусом я разговаривал еще дважды, но он постоянно переводил разговор на притчи и толкование Илии, изредка нелицеприятно высказывался в адрес Ирода и римской политики на Ближнем Востоке. Никаких выходок типа «В далекий край…» он не допускал, странных вещей я у него тоже не видел, и временами мне начинало казаться, что я схожу с ума и излишняя подозрительность – прежде всего следствие этого.
Однажды вечером Иисус собрал всех нас вокруг себя и начал, уставясь в пламя костра:
– Я хочу сообщить вам одно неприятное известие, которое вы, как ученики мои, обязаны знать.
– Что хочешь сказать нам, Господи? – спросил нетерпеливый Матфей, которого роль Иисусова биографа увлекла уже несколько чрезмерно.
– Хочу открыть вам, что мне должно идти в Иерусалим и много пострадать от старейшин, первосвященников и книжников… А после мне быть убиту, и в третий день должен я воскреснуть. – С этими словами Иисус оглядел собравшихся, ожидая комментариев.
Они не заставили себя долго ждать.
– Как – воскреснуть?!
– Когда мы идем в Иерусалим?
– А с нами что будет?
– Будь милостив к себе, Господи! Да не будет этого с Тобою!
Последнюю фразу выкрикнул Петр, и она привлекла внимание Христа. Поднявшись и отбрасывая неверную тень, Иисус зычно воскликнул:
– Отойди от меня, Сатана! Ты мне соблазн, потому что думаешь не о том, что божие, но что человеческое!
Петр испуганно отшатнулся, а апостолы, сидевшие рядом с ним (Фома и Иоанн), в свою очередь отшатнулись от Петра как от зачумленного.
– Если кто хочет идти за мною, – продолжал Иисус, стоя в неверном свете костра, – отвергни себя, и возьми крест свой, и следуй за мною. Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее… Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?
– Никакой! Никакой, Господи! – поспешно вставил Фома.
– Верно. Или какой выкуп даст человек за душу свою? Ибо придет сын человеческий во славе отца своего с ангелами своими и тогда воздаст каждому по делам его. Истинно говорю вам: есть некоторые из сидящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят сына человеческого, грядущего в царствии своем.
Когда мы устраивались на ночлег, ко мне неожиданно обратился Иаков. Он тихо, стараясь, чтобы остальные не слышали, позвал:
– Иуда! Слышь, Иуда!
– Что тебе? – спросил я, протягивая ноги поближе к огню. Ночи тут оказались неожиданно холодными, и я порой отчаянно мерз.
– Как ты думаешь, то, что говорил он про бессмертие, правда?
– Почему меня спрашиваешь? Не усомнился ли ты?
– Нет-нет, – испуганно зашептал Иаков. – Но знаешь, всякое говорят…
– Кто говорит?
– Ну… Петр.
– Петр?
Я мгновенно утратил все намеки на сон, а ведь только что уже почти задремал.
Петр! Происшествие в лодке, потом это желание отвратить Иисуса от посещения Иерусалима… Постоянно усомняющийся Петр, склонный все проверять, искупавшийся в воде, но показавший остальным, что ходить по воде может далеко не каждый, пусть он даже ученик господень…
Не он ли агент АК?
– Что еще говорил Петр? – спросил я.
Кто-то из апостолов заворочался и жалобно забормотал во сне. Иаков переждал, пока он успокоится, и ответил:
– Что многие из нас, если не все, могут вслед за Господом принять мученическую смерть, а правда ли то, что сказал он о бессмертии в царствии Господнем, еще нужно посмотреть… Что чудеса Господни есть не божий промысел, а торжество науки врачевания, не многим доступное… Что…
– Довольно, довольно, – успокоил я его. – Петру свойственно сомневаться, ибо он человек, как я и ты. Что же спрашивать с него? Пусть ждет, и как случится, так случится. Я лично верую в то, что говорил Господь, и тебе советую.
Иаков отполз от меня и вроде как уснул, а я лежал, пялясь в низкое звездное небо, и думал.
Все же им надо было посылать не меня, а кого-нибудь из молодых епископов. По части богословия я не спец, все же служба безопасности… Мало того что нужно выполнять свое непосредственное задание, так еще и с Петром разбираться приходится. Чертов АК! Не сидится им… И что он предпримет дальше? Будет постоянно зудеть в уши апостолам: «Усомнитесь! Усомнитесь!»? Но такого в Библии вроде нет… Или нет в той Библии, к которой я привык, а в иной Библии, вполне возможно, есть?
Или ее вовсе не существует, Библии?
Так можно черт знает до чего додуматься… Спать надо, спать, вот оно что.
И, пробормотав себе под нос по-русски: «Баю-баюш-ки-баю, не ложися на краю», я уснул. И знаете, что мне снилось? Никогда не догадаетесь. Разливное очаковское пиво.

* * *

Я не знаю, о чем болтали Иисус, Петр, Иаков и Иоанн, удалившись на ближнюю гору, но, по Библии, они там беседовали с Моисеем и Илией. Скорее всего, какой-то голопроектор, они бывают очень маленькие… Судя по их восхищенным лицам, сеанс произвел впечатление – даже находящийся у меня на подозрении Петр сиял. Или он все-таки не агент АД?
Поскольку, когда сходили они с горы, Иисус запретил говорить о видении, «доколе сын человеческий не воскреснет из мертвых», не стал никого расспрашивать, хотя Иаков явно проболтался бы.
В Капернауме я ожидал спектакля со статиром. По сюжету долженствовали появиться собиратели дидрахм и попросить монетку, а Иисус, соответственно, послать Петра на берег, чтобы он поймал рыбину, у каковой во рту и обнаружатся деньги. Ничего этого не случилось, и я в очередной раз подивился буйной фантазии Матфея… Да, совсем забыл – он ведь приписал без моего ведома еще один эпизод с рыбами и хлебами, только увеличил на сей раз число накормленных. В повторении это чудо выглядело уже как-то не слишком, но я не стал ничего говорить Матфею, так как, по идее, не мог быть знаком с текстами.
А потом меня постигла жуткая мысль: а что если все уже идет не так, как должно было? И разночтения между знакомым мне евангельским текстом и происходящим здесь и сейчас – уже одно из следствий мелких событий, а то и моего присутствия?
Пожалуй, когда я вернусь – и если вернусь, – нужно будет навестить психотерапевта.

* * *

Не буду утомлять подробностями довольно однообразного путешествия в Иерусалим. Для меня оно оказалось мучительным, потому что я подвернул ногу и хромал, а с желудком снова начались приключения. Нужный для этого запас лекарств я израсходовал и теперь жутко страдал.
К нам прибилось несколько десятков человек, процессия имела живописный вид, и я был уверен, что в Иерусалиме уже давно знают, что Иисус вот-вот появится в городе.
Когда до Иерусалима осталось всего ничего, Иисус отозвал нас в сторонку и сказал:
– Вот, мы восходим в Иерусалим, и сын человеческий предан будет первосвященникам и книжникам, и осудят Его на смерть. И предадут Его язычникам на поругание, и биение, и распятие… И в третий день воскреснет.
– Кто воскреснет? – тупо спросил Варфоломей, с трудом воспринимавший склонность Иисуса говорить о себе в третьем лице.
– Он, Господь, – пояснил я.
Варфоломей поморгал длинными поросячьими ресницами и тяжко вздохнул.
Неожиданно появилась мать Зеведеев – Иакова и Иоанна, которая, как мне показалось, подслушивала. Став между своими отпрысками, она стала кланяться и просить:
– Скажи, чтобы сии два сына мои сели у тебя один по правую сторону, а другой по левую в царстве твоем!
Остальные апостолы возроптали, а Симон Кананит незаметно двинул Иакова локтем в бок. Иисус возмутился.
– Не знаете, чего просите! – воскликнул он. – Можете ли пить чашу, которую я буду пить, или креститься крещением, которым я крещусь?
– Можем, Господи, – закивали братья.
– Можем, можем! – поддержала их старуха.
Иисус, не глядя на нее, сказал:
– Чашу мою будете пить и крещением, которым я крещусь, будете креститься. Но дать сесть у меня по правую сторону и по левую – не от меня зависит, но кому уготовано отцом моим.
– Вот-вот! – зашумели остальные. – Нечего!
– Уберите ее отсюда! – велел Симон Кананит.
Иаков осторожно взял мать за плечо и повел прочь, за ним, виновато озираясь, поспешил Иоанн.
Расслоение среди апостолов давало себя знать. По пути я наблюдал, как Петр оживленно шепчется с Андреем, а Варфоломей и Симон Кананит бранятся с братьями Зеведеями. Этак они скоро подерутся… Интересно, а как они обстряпали вопрос с Андреем, если Петр – агент АК? Братья все-таки… Или их двое? Ранее это мне в голову не приходило. Да и соображать я стал замедленно – то ли от жары, то ли от плохого питания.
Когда мы приблизились к Иерусалиму и пришли в Виффагию, к горе Елеонской, Иисус послал Фому и Матфея, сказав им:
– Пойдите в селение, которое прямо перед вами; и тотчас найдете ослицу привязанную и молодого осла с нею; отвязав, приведите ко мне.
– Но нам могут надавать тумаков, – возразил Матфей, обладавший большим опытом по этой части. (Действительно, этот эпизод всегда вызывал у меня сомнение, и я удивился, обнаружив его реальным, а не выдуманным зачем-то евангелистами.)
– Если кто скажет вам что-нибудь, отвечайте, что они надобны Господу, – пожав плечами, сказал Иисус.
– А откуда он наверняка знает, что там будет осел? – спросил Варфоломей у кого-то за моей спиной.
Голос Петра ответил:
– Тоже мне, чудо. В любой деревне так или иначе есть ослы и ослицы. Вон ревет один, отсюда слышно.
Через четверть часа апостолы вернулись невредимые и с ослами. Матфей успел шепнуть мне, что скотину они увели качественно, никто и не заметил. Впрочем, никто и не интересовался подробностями кражи – на ослицу быстренько устелили запасные одежды кого-то из апостолов, на них сел Иисус, и процессия тронулась к своему пункту назначения.
Народ, шедший с нами, действительно верил.
Я – прожженный циник и знаю, что церковь – прежде всего своего рода коммерция. В бога там мало кто верит, потому, собственно, и послали меня сюда – проследить, чтобы все совпадало с канонами, независимо от присутствия или отсутствия небесных сил. Но зрелище людей, срывающих себя одежды и расстилающих их на дороге перед копытами Иисусова осла, забрасывающих пыль свежей зеленью, вызвало у меня умиление и очередную дикую мысль: «А что если Иисус на самом деле Господь?» Чем черт не шутит… Но это было слишком страшно, чтобы рассуждать всерьез. Нет, точно, к психотерапевту. И отпуск, отпуск! На Кипр или в Афонский санаторий, погонять в бильярд, сходить в кегельбан… Водные лыжи, холодное пиво, стереокино, полутемный зал, а рядом – девушка… Вон как та большеглазая красавица, которая вопит:
– Осанна сыну Давидову! Благословен грядущий во имя господне!
Как они его любят, а?
Жители Иерусалима дивились столь пышной процессии и спрашивали:
– Кто сей?
– Иисус, пророк из Назарета Галилейского, – отвечали мы.
Как и следовало ожидать, в храме Иисус устроил настоящий погром, разогнав покупателей и продавцов. Грохотали опрокинутые столы менял, звенела по камням мелочь, клокотали испуганные голуби, а среди всего этого бедлама возвышался Иисус и кричал, грозно подняв сжатый кулак:
– Написано: дом мой домом молитвы наречется! А вы сделали его вертепом разбойников!
Набившийся в здание храма люд уделял значительно больше внимания раскатившимся по полу монетам, кое-кто из апостолов, как я успел заметить, тоже соблазнился.
Ночевали мы в Вифании. Отойдя по естественной надобности за кусты, я неожиданно натолкнулся на Иисуса.
– Куда собрался на ночь, Иуда? – спросил он.
Сумерки скрадывали черты его лица, угадывалась только короткая бородка и поблескивающие глаза.
– Животом страдаю, Господи, – ответил я.
– Что, таблетки закончились? – насмешливо спросил Иисус. – Могу поделиться.
– Буду благодарен, – сказал я, стараясь держаться как можно более непринужденно.
Он запустил руку под одежду и, покопавшись там, положил мне в ладонь нечто маленькое и круглое. Капсула-шарик, видимо, какой-то антибиотик. Я сунул ее в рот и подождал, пока лекарство, пузырясь, растает под языком. Иисус молчал.
– Спасибо, – сказал я. – Чертова местная еда.
– Нужно было взять больший запас, – равнодушно сказал Иисус. – Как это сделал я. Так тебя прислали мне в помощь?
– Давай уточним вначале, кто тебя сюда отправил.
– Ватикан.
– Вот оно что! Как интересно получается: значит, Патриарх ничего не знал о том, что Папа послал сюда своего человека. И так всегда: не знает правая рука, что творит левая.
– А меня – Москва. Проследить, чтобы все произошло так, как должно произойти… Могу тебя обрадовать – тут шляется агент АК, а может быть, и двое.
– Я подозревал, – кивнул Иисус. – Петр и Андрей?
– Думаю, да.
– Попробуем направить их усилия в нужное русло… Кстати, меня зовут Дэвид. Или Давид. Давид Мейер.
– Олег. Олег Дивонис.
– Еврей?
– Ну неужели Москва послала бы в Иудею русского?
– Москва способна на всякое. – Он коротко рассмеялся. – Надо полагать, ты отбываешь после распятия?
– Согласно Библии, я должен повеситься. Вешаться я, само собой, не собираюсь, но должен еще присмотреть, чтобы все было в порядке с воскресением… Кстати, что ты там придумал на сей счет?
– Все продумано: перед казнью я приму биоконсервант, очень большую дозу, спокойно умру на кресте, а потом, через три дня, заработает вшитый вот сюда, – он похлопал себя по животу, – регенератор Прайори, который восстановит нормальную жизнедеятельность. Как видишь, Ватикан не поскупился.
– А если что-то пойдет не так?
– Я сижу здесь уже очень много лет. И годы не прошли для меня даром. Знаешь, ведь никто не мог знать, что я – человек. Постепенно я и сам начал верить, что я – сын божий. И Ватикан действовал, направляемый рукой господа нашего, когда посылал меня… Ведь не сказано, из какого времени должен прийти мессия, так отчего же не из будущего? Как ты думаешь, русский?
Ничего удивительного, я и сам бы сошел с ума, сиди здесь столько лет. Исцеления, пусть и при помощи лекарств грядущего, чудеса, толпы верующих. Он почувствовал себя сыном божьим.
– А что если он и есть сын божий? Ведь в самом деле… Мессия, пришедший из будущего…
– Хорошо, пусть все идет как идет.
– Да, хотел спросить, – вспомнил я. – Если ты из Ватикана, откуда знаешь песню Бернеса?
– Я родился и вырос в Калуге, – коротко ответил Иисус-Давид.
– Ясно… Ну, и что мы будем делать?
– Ты же знаешь евангельский текст, вот и делай свое дело. А я буду делать свое.

* * *

– Вы знаете, что через два дня будет пасха и сын человеческий предан будет на распятие, – напомнил Иисус апостолам.
В эти дни, насколько я помнил, иерусалимские первосвященники, книжники и старейшины собрались у Каиафы, где судили и рядили, как взять Иисуса хитростью и убить его. Стало быть, мой выход. Оставив ящик с казной на попечение Матфея, я сослался на живот и сказал, что пойду в город поискать лекаря.
– Что же ты не обратишься к Господу? – недоуменно спросил Матфей. – Он исцелил бы тебя мановением руки.
– Зачем утомлять Господа в том, от чего есть средства простые? Я скоро вернусь, а если кто спросит, куда пошел Иуда, так и скажи: в Иерусалим к лекарю.
Найти двор Каиафы оказалось несложно – я спросил дорогу у попавшегося на пути гончара, подкрепив вопрос монеткой. Стражник дома первосвященника довольно грубо остановил меня, но я поведал, что являюсь одним из учеников пресловутого Иисуса и имею что сказать почтенному Каиафе. Тогда меня препроводили в его покои, где Каиафа сидел в окружении своей шайки.
Первосвященник был стар и толст. Ноги его, украшенные синими варикозными венами, возлежали на скамеечке, а сам Каиафа сидел в огромном кресле и что-то прихлебывал из глиняной чашечки.
– Кто ты, что посмел явиться сюда? – вяло спросил он.
– Я – Иуда из Кериофа, ученик и казначей человека, прозванного Иисусом, царем Иудейским.
– И что ты хочешь сказать, Иуда?
– Что вы дадите мне, если я вам предам его?
Каиафа хмыкнул:
– Ты думаешь, что мы не обойдемся без твоих услуг? Завтра же я пошлю стражу, и она притащит Иисуса прямо сюда. Убирайся.
Так не пойдет, подумал я. Первосвященник рассуждает логично, но тогда зачем нужен я?
– Почтенный Каиафа, но остальные ученики скроют Иисуса, будет драка, возможно, ненужные жертвы. А я все проделаю тихо и быстро.
Каиафа поставил свою плошку и оглядел присутствующих, явно ожидая услышать их мнение. Какой-то долговязый книжник заметил:
– Он говорит дело, почтенный Каиафа.
– Да, так будет разумнее, – поддержал его степенный бородач. – Сколько ты просишь, ничтожный?
– О, тридцать сребреников, всего лишь тридцать сребреников, – забормотал я, кланяясь.
Кто-то фыркнул, Каиафа покачал головой:
– Недорого вы цените своего учителя… Что ж, будет по-твоему.

* * *

Моего отсутствия никто не заметил. Все готовились к седеру, еврейской пасхе, и в хлопотах визит Иуды в Иерусалим остался незамеченным. Когда же настал пасхальный вечер, все разлеглись за импровизированным столом, и уже в середине пиршества Иисус печально сказал:
– Истинно говорю вам, что один из вас предаст меня.
Я хотел возмутиться и сделать ему какой-либо знак, но вовремя вспомнил, что так оно и должно случиться. Апостолы же переполошились и стали спрашивать наперебой:
– Не я ли, Господи?
– Опустивший со мною руку в блюдо предаст меня, – уточнил Иисус, но в этот момент свои куски хлеба совали в мисочку с оливковым маслом как минимум пятеро, так что никакой конкретики не получилось.
– Впрочем, – продолжал Иисус, – сын человеческий идет, как писано о нем, но горе тому человеку, которым сын человеческий предается. Лучше было бы этому человеку не родиться.
Да уж… особенно после этого жирного ужина. Мой желудок бунтовал, но тут как раз подошла моя очередь:
– Не я ли, Равви?
– Ты сказал, – ответил с улыбкой Давид Мейер, посланный Ватиканом.
По счастью, никто этих слов не слышал, а кто и слышал, тот не понял.
Завершив трапезу преломлением хлеба и словами «Приимите, ядите: сие есть тело мое и кровь моя», Иисус удалился на Елеонскую гору. За ним потащились и мы, хотя меня жутко пучило и к горлу подступало жгуче-горькое. Надо бы попросить у Давида таблеточку, но как это сделаешь…
А сейчас получит свое Петр.
– Все вы соблазнитесь о мне в эту ночь, ибо написано: поражу пастыря, и рассеются овцы стада… По воскресении же Моем предварю вас в Галилее, – сказал Иисус.
Петр торопливо выступил вперед и заявил:
– Если и все соблазнятся о тебе, я никогда не соблазнюсь.
– Истинно говорю тебе, что в эту ночь, прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от меня.
– Хотя бы надлежало мне и умереть с тобою, не отрекусь от тебя! – повторил Петр, вслед за ним загалдели и остальные.
Я стоял, скрючившись, и прикидывал, говорит это Петр потому, что так написано в Евангелии, или же затем, чтобы отвести от себя подозрения в работе на АК? Скорее второе, вряд ли агент АК будет следовать писанию. Совсем я запутался, вот что… Когда если и буду писать отчет, придется ведь голову поломать.
В Гефсиманский сад меня не взяли, как и следовало ожидать. Давид Мейер был последователен. Перед уходом он подозвал меня и сказал шепотом:
– Сейчас все зависит от тебя, Олег. Я буду ждать. Кстати, я тут вспомнил твою фамилию, – тебе не приходилось играть в футбол? За клубы высшей лиги?
– Да, в основном составе «Архангела Гавриила», но всего два сезона. Мне было девятнадцать…
– Точно! Я помню, как вы разделали «Боруссию»! Тебя еще удалили на предпоследней минуте.
– Судья придрался, я защитника не трогал! – вскинулся я.
– А никто и не спорит, – согласно поднял руки Иисус. – Короче, мир тесен… Я на восточной трибуне сидел. Ну, давай, я пошел.
– Ни пуха, – пожелал я.
Уладив кое-как желудочно-кишечные проблемы и напившись воды, чтобы унять изжогу, я заторопился в условленное место, где уже ждали меня стражники Каиафы.
– Что-то ты долго, – проворчал толстяк первосвященник.
Опергруппу он собрал приличную, одних бойцов человек тридцать да еще десятка два чиновного люда.
– Я ждал, почтенный Каиафа, пока Иисус удалится с учениками в Гефсиманский сад, – пояснил я.
– И сколько их с ним? – спросил сотник. – Кто представляет наибольшую опасность?
Сразу видно профессионала. Я проникся невольным уважением к этому ветерану, покрытому рублеными и резаными шрамами, и доложил:
– С ним трое, из которых только Петр, он же Симон, имеет при себе меч и хорошо им владеет. Скажу также, что и с голыми руками он может одолеть нескольких солдат.
– Это я уже добавил от себя, но лучше пересолить – вряд ли АК направил сюда человека, не снабдив его хотя бы базовыми знаниями рукопашного боя.
– Каков условный знак?
– Кого я поцелую, тот и есть Иисус, тотчас хватайте его.
– А без этого нельзя? – поморщился сотник. – Мужики же…
– Пускай целует, – сказал нетерпеливый Каиафа. – Пойдемте, что ли, а то что-то прохладно становится.
Гефсиманский сад был мал и запущен, потому Иисуса-Давида мы нашли сразу – в компании троих апостолов он любовался звездами. Я бросился к нему, проскочив мимо растопырившего руки Петра, и завопил:
– Радуйся, Равви!
И чмокнул его в щетинистую щеку.
– Друг, для чего ты пришел? – с деланым удивлением спросил Давид, но его уже скрутили стражники.
Петр оказался дураком и фанатиком. Выхватив меч, он бросился на охрану и с первого удара отрубил одному из рабов ухо. Часть тела, бешено вертясь и разбрызгивая кровь, улетела куда-то в заросли, а раб уселся прямо в пыль и завопил.
– Так их! Давай, давай! – заорал Иаков, прячась за брата. По тексту далее следовала реплика Иисуса, и он тут же ее выдал:
– Возврати меч твой в его место, ибо все, взявшие меч, мечом погибнут! Или думаешь, что я не могу теперь умолить отца моего? И он представит мне более нежели двенадцать легионов ангелов.
Услыхав про двенадцать легионов, стражники и первосвященники принялись вертеть головами, но ангелы не появлялись.
– Как будто на разбойника вышли вы с мечами и кольями взять меня, – сетовал Иисус, пока его волокли к выходу из сада. – Каждый день с вами сидел я, уча в храме, и вы не брали меня.
– Не брали, стало быть, не нужно было, – разумно отвечал сотник.
Мимо меня провели раба с окровавленной головой, замотанной тряпками, следом солдат торжественно пронес отрубленное ухо, держа его двумя пальцами.
Я огляделся – все ученики куда-то скрылись, только забытый всеми Петр топтался поодаль да выглядывал из-за кипариса Матфей.
Один из первосвященников подошел ко мне и протянул небольшой полотняный мешочек.
– Твоя награда, – сказал он брезгливо. – Теперь убирайся.
– Премного благодарен, – ответил я.
Иисуса повели в дом Каиафы, за ним крадучись последовал Петр, а за Петром – я. Наверное, Петр пытался совершить еще какие-то каверзы, потому как предыдущие у него не получились. Настырный тип.
Интересно, а где Андрей? Готовит капсулу хроно-коптера? Все же АК мог прислать кого-то поумнее, чем эти двое клоунов.
В сам дом войти я не решился и остался во дворе, затаившись за колонной. К Петру тем временем подошла женщина с глиняным кувшином, наверное, служанка, и сказала:
– Послушай, а не ты был с Иисусом Галилеянином?
– Не знаю, что ты говоришь, – буркнул Петр и отвернулся.
Повертевшись еще немного по двору и решив, очевидно, что здесь становится опасно, он направился к выходу. Но когда он выходил за ворота, его увидела другая служанка и сказала торчавшим там в ожидании приказаний солдатам:
– И этот был с Иисусом Назореем.
– Да, по-моему, это он отрубил ухо этому придурку Малху, – согласился один из солдат.
Другой крикнул:
– Эй, борода! Ну-ка подойди сюда!
Петр робко подошел.
– Ты спутник человека, что зовет себя Иисусом Назореем? – строго спросил солдат.
Петр замотал головой:
– Я лишь вчера вечером прибыл из Тивериады и никого здесь не знаю, уважаемый.
– Что-то знакома мне твоя рожа… – проворчал солдат и толкнул Петра в спину.
Трусливый тип этот Петр. Неужели в сусеках АК не нашлось кого-то попрофессиональнее? Я бы на его месте прирезал Иисуса еще до посещения Назарета. Конечно, это не стопроцентная гарантия, но…
Апостол-агент поспешил убраться, а незамеченный мною ранее Матфей выскользнул из-за угла и побежал за ним. Поистине, в нем умирал великий репортер…

* * *

Происходящее в доме Каиафы оставалось для меня тайной, и я лишь надеялся, что там все идет так, как надо. В фанатичном Давиде Мейере я был уверен. Нужно потом намекнуть Патриарху, что неплохо бы черкнуть благодарственное письмо в Ватикан, ребята Папы все же постарались на славу. Если, конечно, не случится никаких эксцессов.
Мне предстояло еще одно дело, которое я готов был выполнить с удовольствием. Роль предателя мне мало нравилась, а в следующем действии Иуда как раз должен несколько реабилитироваться.
С аппетитом позавтракав, я снова направился к Каиафе. У входа мне встретился бородатый первосвященник, который недовольным тоном спросил:
– Что тебе тут надо?
– Я хотел бы переговорить с Каиафой.
– Нужен ты ему… Говори, что тебе?
Скорчив постную рожу, я промямлил:
– Согрешил я, предав кровь невинную! Первосвященник пожал плечами:
– Что нам до того? Смотри сам.
Тогда я гордо бросил сребреники ему под ноги, повернулся и пошел прочь. Оглянувшись на углу, я увидел, что первосвященник встал на колени и собирает монетки.
Место временного обитания апостолов пустовало, только Матфей сидел, скрестив ноги, и конспектировал давешние события. Я подошел и схватил его за шиворот.
– Иуда?! – испуганно воскликнул Матфей. – Что ты хочешь от меня?
– Успокойся и слушай, – сказал я. – Только что я вернул первосвященникам деньги, сказав им: «Согрешил я, предав кровь невинную!» Запомнил?
– Запомнил…
– Не забудь. Вот тебе за труды. Могу сказать в утешение, что труды твои переживут тебя на века и тысячелетия. Доволен?
С этими словами я оставил его и удалился.
По какому-то из Евангелий я обязан был повеситься, но никак не мог вспомнить, по какому именно. В последнее время я привык ориентироваться на мемуары Матфея, а у него, кажется, про повешение ничего и не значилось. Ладно, сами разберутся. Теперь меня интересовало, как сработает Давид Мейер. Судя по всему, сейчас он должен присутствовать на допросе у Пилата, который чуть позже спросит у народа, кого простить – Иисуса или Вар-Раввана, местного борца против римского владычества. Возможно, я кощунствую, но не забывайте, что я не монах и не священник, а лишь скромный сотрудник службы безопасности, и партизан Вар-Равван был мне как-то ближе, нежели демагог Иисус. Народ Иудеи, судя по всему, думал так же. Поэтому я сменил одежду, благо казна осталась у меня, хорошенько отдохнул, а к положенному времени отправился на Голгофу, затерявшись в спешащей туда толпе любопытных.
Компания для распятия подобралась Иисусу еще та – два разбойника, один из которых сплошь зарос бурой шерстью, а второй напоминал одного моего знакомого кикбоксера, которому три раза ломали нос. Распяли всех троих быстро и сноровисто, после чего солдаты отошли в сторонку, а специально нанятые то ли первосвященниками, то или самим Иисусом (хитроумный Давид Мейер мог предусмотреть и такое) граждане нестройно кричали:
– Эй, разрушающий храм и в три дня созидающий! Ну-ка, спаси себя самого! Если ты сын божий, сойди-ка с креста, а мы посмотрим!
Судя по дрожащим губам Давида, не вся его фармацея работала так, как должно. Будет обидно, если он и в самом деле преставится, подумал я. Как тогда быть с воскресением? Опять платить Матфею? Или придумать какой-нибудь фокус с переодеванием?
Постепенно толпе наскучило смотреть на болтавшегося на кресте Иисуса. Я их понимал – развлечение здесь популярное, особенным разнообразием не отличается, так что торчать несколько часов в ожидании непонятно чего не каждый станет.
Наконец наступила развязка. Завопив: «Боже мой, боже мой, для чего ты меня оставил?» – Давид Мейер испустил дух.
Вернее, притворился, что испустил дух.
А может, и в самом деле испустил дух – хитрая машинка Прайори может поддерживать жизнь в практически мертвом теле часов шесть, так что Мейер покамест не слишком рисковал.
Потыкав его для верности копьем, один из солдат повернулся к толпе и крикнул:
– Готов!

* * *

Рискуя быть узнанным, я крутился поблизости и ждал появления Иосифа из Аримафеи. Этот господин очень почитал Иисуса и должен был явиться к Пилату и просить отдать тело. Так и произошло – в сопровождении двух солдат он появился у креста, тучный человек с физиономией неудачника, облаченный в очень богатые одежды. Я даже охнул. Кто бы мог подумать…
При помощи все тех же солдат, которым он, скорее всего, хорошо заплатил, Иосиф снял Иисуса с креста, отнес в специально высеченный в скале гротик, привалил вход большим камнем и удалился.
Я последовал за ним, благо Иосиф теперь шел без сопровождения.
– Почтенный! – окликнул я его, когда мы оказались совершенно одни на узкой улочке.
Иосиф испуганно оглянулся.
– Почтенный, меня зовут Иуда из Кериофа.
– Поди прочь, мерзкий предатель! – крикнул Иосиф.
– Прекратите шуметь, – поморщился я. – Я вас узнал. Кардинал Делла Росса, так ведь?
– Что за… Что такое? – Иосиф наклонил голову набок и сделался похожим на удивленного щенка французского бульдога. – Откуда…
– Я специальный агент Русской Православной Церкви, – сказал я, подходя ближе.
– Похоже, вы не шутите. Так Иуда – это…
– Да, это я. Посланный Патриархом Московским и всея Руси для контроля за ситуацией. А вы…
– Я резидент Ватикана. На мне лежит воскресение, и я полагаю, что работы прибавится. Он умер.
– А что, разве не должен был?
– Вы не понимаете. Давид Мейер умер. Он – труп.
– Вы хотите сказать, что он умер… э-э… навсегда?
– Именно.
– Кардинал, я не совсем понимаю. Мы с ним обсуждали вопрос воскрешения, и вроде бы Мейер имел стройный план…
– Этот поганый ублюдок сошел с ума! – прошипел кардинал с искаженным лицом. – Сбрендил! Рехнулся! Здесь никто не знал, что он – человек, и Мейер сам уверовал в свое божественное происхождение и, следовательно, в воскрешение! Я был противником его отправки, но не смог ничего сделать. Они говорили: «большой знаток обычаев и нравов», «щепетильный богослов»… И вот этот богослов валяется там мертвой тушей, а я не знаю, что теперь делать! Когда я проверил показания, я едва не поседел – он каким-то образом отключил регенератор и даже не принимал необходимые лекарства! Что же, нам теперь надеяться на господа, которого нет?!
– Вы… вы уверены? – уточнил я.
– Молодой человек, вряд ли есть вещи, в которых я уверен более, нежели в этой, – сказал Иосиф. – Я не представляю, что там случится по возвращении… Если мы ничего не придумаем.
– Можно подкупить евангелистов, – предложил я. Мы медленно двинулись по улице. – С Матфеем у меня доверительные отношения…
– Один Матфей ничего не решает. Есть масса других апокрифов, а сколько текстов, не признанных апокрифическими! Мы не можем все предусмотреть. Религия пала, молодой человек, религия пала…
Оставалось утопить горе в вине, что мы практически тут же и сделали.

* * *

Мы пошли к месту упокоения тела Христова лишь потому, что нам некуда было идти. Я вел под руку кардинала-Иосифа, которого с утра неимоверно рвало и мутило. Все же местное вино – отстой и мастдай. Кардинал стонал и изредка порывался идти сам, но тут же падал.
У могилы нас встретило не так уж много людей – я узнал мать Зеведеев, нескольких апостолов, в том числе и злонамеренных Петра с Андреем; последние стояли с выжидающим видом, но на хитрых мордах их было написано: «Теперь-то мы победили».
Они и впрямь победили, пусть и не своими руками. Люди постоят-постоят у заваленного камнем входа да и разойдутся, а Давид Мейер будет гнить себе, обернутый плащаницей…
Но что это?
Они откатывают камень!
Они входят внутрь и выносят спеленутого мертвеца!
Они освобождают его от пут, и, осененный ярким светом небесным, Иисус поднимается, открывает глаза…
Он воскрес!
Он действительно воскрес!!
Я упал на колени, а рядом бухнулся кардинал, кричавший в голос:
– Господи! Прости, ибо грешен! Прости деяния мои, не ведал, что творю, но веровал, что направляем рукою твоей!
А он воскрес и возносился все выше и выше: Давид Мейер, человек из будущего, которого все считали Богом, и Бог, о котором никто не мог подумать, что он – человек.

* * *

Интересно, как Мейер все-таки надул старика кардинала с регенератором и лекарствами?
А спрятать громоздкий гравипояс «Икар» и подавно нужно уметь, если только у него не было кого-то еще среди апостолов, кто проник в могилу ночью и принес все необходимое, а также произвел реанимационные мероприятия.
Кишат они здесь, вот что я вам скажу.
И все это я обязательно отражу в отчете, вот только дождусь, пока мой психотерапевт меня выпустит из этой комнаты с мягкими стенами. Здесь уютно, но Патриарх ведь обещал мне нечто большее.
Вы же не думаете, что они меня обманут – эти милые люди, посвятившие всю свою жизнь служению Господу?

Юрий Бурносов
Бубен

Нашел Полежаев бубена.
То люди денег находят, то бутылку порожнюю, что тоже деньги, то недоедено что… А Полежаев – бубена.
Полежаев был не дурак – бывший бухгалтер. Потому он прошел сначала мимо бубена, как бы его не замечая. Постоял немного, вернулся, опять мимо прошел. А то ну как бубен на веревочке? Обидно станет, старенький уже почти Полежаев за веревочкой бегать.
Нет, не на веревочке.
Тогда Полежаев бубена подобрал, сунул в пазуху и унес.
Дома стал смотреть.
Бубен как бубен. Брякает. В деревянных боках дырочки прорезаны, в дырочках железные попиздюльки, чтобы музыка. Побрякал Полежаев бубеном – громко, а некрасиво. И то, бубен-то сам по себе не инструмент, ему рояль положен или хотя бы гитара Ну и ладно.
Инвентарного номера на бубене нету. Когда Полежаев на работе работал, там везде инвентарные номера были. И на шкапе простом, и на шкапе несгораемом, и на чайнике, и даже на цветочном горшку на каждом. А на бубене нету. Только бумажка приклеена полуоторванная, а на ней видно от слов кусочки: «ЗА… НЫХ ИН… 241… ИМ. ЛУНА… ДЦАТОГО… БЯ».
Полежаев был не дурак – бывший бухгалтер. Он быстро расшифровал и «ЗАВОД МЫЗКАЛЬНЫХ ИНСТРУМЕНТОВ», и «ИМ. ЛУНАЧАРСКОГО». А вот «…ДЦАТОГО» и особенно «БЯ» его расстроило. Если «ДЦАТОГО» выходило как числа – ну как бывает «ПЕРВОВО МАЯ» или там «ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЕГО ФЕВРАЛЯ»,– то «БЯ» никак не подходило. Если бы «БРЯ», то понятно – октября. Или декабря. Или еще хуже – ноября. А «БЯ» – неприятно и непонятно. Почти как «БЛЯ».
Потому Полежаев бумажечку ногтем отодрал и в ведро бросил. Стал бубен как новенький.
Попил Полежаев чаю, опять на бубене побрякал – совсем никчемная вещь. И подумал: а ну как его продать? Из газеты бесплатное объявление вырезал, написал «Продаю бубена» и телефон и снес в редакцию. Там взяли.

* * *

Как газета вышла, стали звонить, спрашивать бубена. Полежаев даже удивился, как бубен людям нужен.
Как первый позвонил, так Полежаев задумался: а сколько просить-то? В магазине справился – а там бубенов нету и давно не было, а сколько сейчас стоит, узнать негде. Потом он всем говорил: «Завтра позвоните, а то вот-вот смотреть придут что перед вами звонили».
Так он неделю бубена не продал, и другую не продал, а там объявление иссякло – надо по новой давать. Но Полежаев был не дурак – бывший бухгалтер. Пошел на рынок у черножэ узнать, почем нынче бубены, а то и продать сразу.
Черножэ на рынке все продавали – апельсины, бананы, картошку и даже фрукт помело. Им ли не знать.
Подошел Полежаев к одному, говорит, купи бубена.
Черножэ в ответ: пошел, говорит, дед, а то в бубен могу приложить.
Тогда Полежаев к цыганам пошел. Цыганам, ясное дело, бубены нужны – играть и петь. Цыганы без этого не могут.
Цыганы тут же близко водку и золото продавали. Подошел к ним Полежаев. Почем, говорит, цыганы, бубены?
Цыганы смеются. Давай, говорят, погадаем сперва.
Погадали. Вышло Полежаеву богату быть и по казенной дорожке с какой-то дамой идти. Не понял Полежаев ничего, но приятно.
А бубен, говорит, как же?
А бубена, говорят цыгане, нам не надо. Это те, что в Москве, с бубенами. У нас вот, говорят, водка и золото. Не надо ли?
Золота Полежаеву не надо было, а водки купил зачем-то и к ней у черножэ фрукт помело.

* * *

Дома Полежаев обнаружил, что нету у него кошелька, часов и пояска, что на куртке сзади был прицеплен. Выругался, но к цыганам возвращаться не стал. Выпил водку с горя, съел фрукт помело; стало Полежаеву плохо, чуть не помер. Блевал. Черта видел. Черт сидел на шкапе и смотрел, грустно качая жидовскою мордой. Словно говорил: эх, Полежаев ты, Полежаев! И на хрена тебе этот бубен!
Утром проснулся Полежаев чуть жив, да не сам, а милиция разбудила.
Вы, говорит, объявление о продаже бубена давали?
Полежаев напугался. Я, говорит.
А где оно?
Кто?
Да бубен.
А вон, на холодильнике лежит.
Посмотрела милиция на бубена, повертела, побрякала.
А кроме бубена, говорит, ничего не находили?
Ничего. А что?
А из дома культуры вафельной фабрики инструменты украли. Бас-бабалайку, три домры, металлофон и баян.
А при чем же здесь бубен? – спрашивает Полежаев.
Бубен ни при чем, говорит милиция, но для порядку надо проверить. Мало ли.
И ушла.
Остался Полежаев опять один с бубеном. Черта на шкапе и того нет, только кожура от фрукта помело на столе валяется.
Пошел опять в редакцию. Дай, думает, попрошу за бубена сто рублей, и ладно. Не березовские небось, нам сто рублей – и то деньги. Взял на всякий случай бубена в сумку – вдруг что.
А редакция говорит: поздно, товарищ. Мы теперь только объявления сексуального характера печатаем. У вас которого характера?
У меня – бубена продать.
Бубена – нам неинтересно, говорит редакция. Вот если бы у вас была женщина надувная или там гей-видео.
А вам самим бубена не надо? – говорит Полежаев. Им, когда пежишься, можно по заднице хлопать, оно вроде как сексуальное тоже.
Прогнали Полежаева из редакции.

* * *

Запаршивел Полежаев, заскучал. Опять к цыганам сходил, опять черта видел. Черт теперь не со шкапа, а из телевизора смотрел. То про Хаттаба говорил, то про Буша, а то про поддержку отечественного автопрома. Один раз из-за черта вроде Путин проглянул, да тут же исчез.
С чертом не так скучно было. Полежаев ему на бубене играл, черт, бывало, пел. Зычно так, с душой. «У нее глаза – два брильянта в три карата». Полежаев раз заплакал даже – больно красиво было. Потом в просветление взял словарь, посмотрел – маленькие какие-то глаза получаются. Оно и то – черт ведь.
Сволочь.
Цыганы Полежаева узнавать уже стали. Поясок от куртки вернули; не надо, говорят.
А однажды проснулся Полежаев, видит, а бубена нету.
В шкапе смотрел, в холодильнике, под диваном и в туалетной комнате – нигде нету бубена.
И умер.
А потому это смерть его приходила.

Юрий Бурносов
Все золотистое

Розетка, кипяток, котенок Борька, балкон и лифт бросали в дрожь меня.
Тимур Кибиров

1

– Привет. А меня зовут Суок, – сказала девчонка.
– Кукла наследника Тутти? – машинально спросил я.
Девчонка пожала плечами:
– Не знаю никакого наследника.
– Ладно, проехали, – сказал я. В конце концов, это сон, и совершенно не важно, почему абсолютно не знакомую мне девчонку зовут Суок.
– Куда проехали? Не понимаю… А ты кто? – спросила она.
Обычно во сне нужно делать все, что тебе скажут или о чем попросят. Тогда сон бывает интересный. Правда, если делать все наоборот, тоже бывает ничего. Сон, одним словом. Поэтому я заупрямился:
– А тебе зачем?
– Низачем. Так нужно. Ты же знаешь, как меня зовут…
И то верно. Я огляделся и обнаружил, что стою босиком на ощутимо прохладном полу, вымощенном золотистыми и белыми плитками «в шашечку». Вокруг поднимались золотистые же стены, которые сходились высоко над головой в стрельчатую арку. Коридор уходил впереди куда-то влево и появлялся у меня за спиной откуда-то справа. Девчонка сидела на высокой тумбе – примерно метр двадцать – и болтала ногами. Тумба была тоже золотистая.
– По-моему, это мне снится, – признался я. Впрочем, я уже не был так уверен в этом: слишком реальным, детально проработанным казалось все вокруг…
– Не может такого быть. Получается, я тоже тебе снюсь? Но я-то знаю, что я – не сон. Я – Суок.
Девчонка, кстати сказать, совсем не походила на киношную куклу наследника. Лет четырнадцать, ну, пятнадцать на вид, черные волосы выбиваются из-под черного беретика. Кажется, такая прическа называется «паж». У французской певицы Мирей Матье, которая про «Чао, бамбино, сорри» поет, такая прическа. Одета девчонка занятно: опять же пажеский костюмчик, штанишки, чулки, башмаки с пряжками, и все золотистое.
– Слушай, я ничего не понимаю, – честно сказал я.– Меня зовут Валера. И я думаю, что я во сне. Потому что я не знаю, где я, и никогда здесь не был. И тебя не знаю.
– Валера… – произнесла Суок, словно пробуя слово на вкус. – Валера… Не слышала такого имени. Нет, Валера, ты не во сне. Точнее, не совсем во сне, потому что все-таки немножко во сне. Чуть-чуточку. А что это за странный наряд?
Я посмотрел на себя и хмыкнул: хорошо, что в шортах уснул. Мог бы и в трусах, вот был бы номер. Сон сном, а девчонка вроде ничего, симпатичная, а я в трусах перед ней скачу… Хотя во сне иногда такое приснится – будто ты голый, а вокруг все одетые. Бр-р…
Босиком вот только холодно. Хотя во сне холодно не должно быть. Это я, наверно, ноги из-под пледа высунул, вот и снится, что холодно…
– Это шорты.
– Ты, наверное, замерз? – участливо спросила она. – Пойдем туда, где тепло.
– А где тепло?
– Иди за мной, Валера. Только не догоняй меня, просто иди следом. Я скажу, когда мы придем.
Она спрыгнула с тумбы, щелкнув каблучками своих башмаков по плиткам, запахнула короткий золотистый плащик – я его сначала не заметил – и зашагала вперед по коридору. Я послушно пошел за ней, прикидывая, чего еще ожидать от сна.
Коридор был красив, но однообразен: стены и стены. Когда мы прошли метров сто, слева в стене показалось узкое окно, забранное мелкой решеткой, в ячейках которой сверкали разноцветные стекла. Свет сквозь окно не пробивался, из чего я заключил, что либо снаружи темно, либо стекло непрозрачное, либо вообще ничего нет. Для сна это нормально. Кстати, никаких светильников не наблюдалось и в коридоре; казалось, сами золотистые стены излучают мягкий холодный свет.
– Не отставай, Валера! – бросила через плечо Суок. – Здесь нельзя отставать.
Мы прошли еще сотню метров, и я неожиданно увидел на стене, на высоте своих плеч, глубокие царапины. Судя по всему, стенка была не из штукатурки или там камня, а из металла, и царапины врезались в него более чем на сантиметр. Что это так дерануло бедную стенку? Или кто? Я хотел спросить об этом Суок, но тут же обнаружил, что она исчезла. Коридор уходил вдаль, и я готов был осознать, что влип-таки в какой-то сонный кошмар, как Суок снова появилась. В стене справа была открыта незаметная дверь шириной сантиметров шестьдесят.
– Здесь тепло, – сказала Суок, и я вошел вслед за ней в комнату.
Внутри действительно оказалось тепло, к тому же там стояло большое кресло, обшитое золотистой тканью, на вид очень мягкое и уютное. Излишне говорить, что стены тоже блестели золотом. Может, это и есть золото?
– Садись,– кивнула Суок.
Я осторожно погрузился в кресло, и она тут же плюхнулась рядом, так близко, что я увидел на ее правой коленке, как раз там, где заканчивалась короткая золотистая штанина, засохшую розовую царапину.
– Теперь можно спрашивать, – улыбаясь, заявила она.
– В смысле?
– Ну, ты же хотел спрашивать, правда? Вот, спрашивай. Теперь можно.
– А там было нельзя?
– Там тоже можно. Потом – нельзя. Потом – снова можно. Но здесь тепло. Спрашивай, Валера.
– Ну-у… Это что, все из золота?
– Нет. Если бы было из золота, называлось бы Золотой Замок. А называется Золотистый Замок. Значит, не из золота,– с самым серьезным видом ответила Суок.
– Значит, это Золотистый Замок. Так. А где он находится?
– Здесь.
– И все?
– И все. А что? – искренне удивилась она, словно я спросил совершеннейшую чушь.
– Нет, все понятно… А ты тут, значит, живешь?
– Живу.
– Одна?
– Одна. Иногда – не одна. Иногда приходят другие, как ты, Валера. Потом уходят. Тоже думают: во сне… Я их вижу. Иногда разговариваю. Только они странные. Пугаются. А ты не пугаешься. Хотя тоже думаешь: во сне…
– Ну, ты же сказала: чуточку во сне.
– Да, оно так и есть. Чуточку во сне, но в остальном – не во сне. Хочешь проверить?
– Можно.
И она укусила меня за ухо. Первое, что я почувствовал, – тепло, запах чего-то золотистого (черт!) типа меда или нектара, а уже потом – довольно сильную боль.
– Ты что?! – дернулся я и оттолкнул ее. Она засмеялась:
– Ты сам хотел, чтобы проверить. Я показала. Извини, если больно. Я не хотела.
– В том-то и дело, что больно! Нет, может быть, это меня котенок за ухо кусает, пока я сплю? У меня дома котенок…
– Могу еще раз. Только это не котенок, Валера. А кто такой котенок?
Я и сам уже прекрасно понял, что это никакой не котенок. Но больше никаких объяснений не находилось. Не в сказку же я попал!
– Елки-палки, – пробормотал я.
– Что это значит? – незамедлительно поинтересовалась Суок.
– Ничего не значит, просто выражение. Так говорят, когда случается что-то странное, например. Слушай, это я что, значит, здесь надолго?
– Нет, Валера. Я же говорю: ты чуточку во сне. Когда сон кончится, ты или увидишь другой сон, или просто проснешься. И это очень плохо, потому что я перестану тебя видеть и с тобой говорить.
– Значит, это все-таки сон. Васька, гад, за ухо грызет, точно! Мне стало как-то даже легче.
Она заморгала ресницами, казалось, готовясь заплакать, но через мгновение уже улыбалась и говорила:
– Ты не сказал, кто такой котенок. Он живой?
– Это такой маленький зверек. Ну, живое существо. Бывает разного цвета: серый-полосатый, рыжий, белый, черный. Пятнышками. Бывает пушистый, бывает – нет. Ушки маленькие, усы есть. Хвост.
– Красивый… – вздохнула Суок. – Я бы хотела одного такого. А здесь нет. Нет зверька.
– Тут что, вообще никого нет? И ничего? Один коридор и вот эта комната?
– Нет, почему? Хочешь посмотреть? Только у нас мало времени.
– Как это – мало?
– Ты скоро уйдешь, а я останусь одна. Но мы успеем немножко посмотреть на разное. Пойдем!
И она схватила меня маленькой теплой рукой и потащила назад, в коридор.
– А теперь мне не нужно идти следом? – осведомился я.
– Теперь не нужно. Когда нужно, я скажу.
Мы прошли по коридору буквально несколько шагов и проскочили в очередную незаметную дверь, оказавшись в огромном помещении высотой метров десять. Большая часть помещения была заставлена длинными рядами вешалок, словно в театральной раздевалке. На вешалках висела одежда, сотни платьев, шуб, пальто и курток. Стена прямо напротив входа представляла собой сплошное зеркало, а на свободном от вешалок пространстве стоял большой батут, как в цирке, только двухэтажный.
– Это моя комната, – сказала Суок.
– Ты здесь живешь?
– Здесь я живу везде. Если правильно – это одна моя комната. Есть другая, третья, есть еще. Давай играть?
Я пожал плечами: почему бы и не поиграть? Сон есть сон, чем еще тут заниматься… И мы полезли на батут.
Кстати, прыгал я, как в натуральном сне: как бы плывя в воздухе. Обычно в снах так бежишь, особенно если кто-то гонится – словно сквозь патоку… А тут – прыгал. Это оказалось очень интересно, мы держались за руки, словно дети, и визжали, когда подлетали к самому потолку. Суок потеряла свой берет, а я все время боялся, что упаду во сне с кровати.
В одном из особенно высоких прыжков Суок бросило прямо на меня, и я ее обнял. В полете она подняла лицо, внимательно посмотрела на меня золотистыми глазами, и я ее поцеловал.
Кстати, вот вам еще одно правило снов: если подворачивается легкая эротика, никогда не отказывайтесь. Это не в жизни, сон и есть сон. Поэтому я поцеловал Суок без зазрения совести, к тому же она была очень красивая, а мне всего восемнадцать лет как-никак. И только тогда я понял, что я если и нахожусь во сне, то действительно – самую чуточку.
Целоваться она не умела, но послушно прижала свои губы к моим. Я еще раз почувствовал, как от нее пахнет золотистым… кажется, все-таки нектаром, цветочной пыльцой. Так мы в обнимку мягко опустились на батут, и Суок шепотом спросила, почти не отнимая губ от моих:
– Что это, Валера?
– Это называется целоваться, Суок, – прошептал я в ответ, будучи весьма сконфужен.
– Это интересно, – сказала она и отодвинулась. – Игра?
– Игра, – еще более смутился я. – Слушай, а зачем здесь так много одежды?
– Это моя одежда. Я ее собираю.
– А почему ты тогда одета в это вот… во все золотистое?
– Так нужно. Это же Золотистый Замок, неужели ты не понимаешь?
– Не понимаю, – честно сказал я. – Здесь много одежды, она вся твоя, но ты ее не носишь, потому что так нужно. А если ты наденешь вот то красное платье, например?
Она пришла в ужас, словно я предложил ей кого-то убить. Губы Суок задрожали, а на глаза навернулись слезы.
– Ты что! – прошептала она.– Ты просто не знаешь! Это нельзя! Нельзя! И вообще, тебе пора уходить! Уходи!
И я проснулся.

2

Весь день я таскался сам не свой, за что был тут же прозван в институте озабоченным. Сон или не сон? Или «чуточку сон», по определению Суок? Хорошо, допустим, я уснул и провалился «чуточку» в другое измерение. Почему в таком случае я нарвался на девчонку с именем героини «Трех толстяков» Олеши? К тому же неплохо, хотя и странновато говорящую по-русски? Какой-то ремейк «Маленького принца», что ли…
Я мрачно пообедал, пошел к себе и заперся, рассудив, что способ проверить все есть только один: уснуть. В худшем случае, если ничего не получится, я просто хорошо высплюсь, и все дела. Хотя у меня так иногда выходит: если перед тем, как ложишься спать, начинаешь представлять себе вчерашний понравившийся и запомнившийся сон со всеми подробностями, ты можешь увидеть его продолжение.
Я сообщил бабушке, что у меня болит голова и я решил немного вздремнуть, выгнал Ваську и, не раздеваясь, улегся на диван. Закрыв глаза, я попытался представить себе коридоры Золотистого Замка с их шашечным бело-золотым полом, стрельчатое окно и… Суок.
– Привет! – сказал знакомый голос.
Я открыл глаза и увидел ее. Мы находились на том же самом месте, где я вынырнул вчера, – возле тумбы. Суок снова сидела на своем насесте, болтая ногами, и одета была точно так же: в свой пажеский костюмчик и башмачки, только к берету был приколот золотистый цветок, напоминающий астру.
– Я тебя помню, – продолжала она, прямо-таки сияя от счастья. – Ты Валера. Ты был здесь вчера. И ты вернулся! Никто не возвращался, а ты – вернулся!
С этими словами она прыгнула мне на шею прямо со своей тумбы. Обняв меня, она потерлась носом о мою щеку и требовательно сказала:
– А теперь поставь меня!
Я осторожно опустил ее на шашечный пол.
– Ты одет иначе. – Суок, закусив губу, внимательно разглядывала мои джинсы и футболку «Рибок». – Вчера ты был одет в такие интересные штаны…
– Шорты.
– Шорты… Но тебе было холодно, да? Теперь тебе тепло?
– Нормально… Ты вчера на меня обиделась, Суок?
– Я не обиделась. Я испугалась. Не говори больше о том, чего нельзя.
– Но как же я буду знать?
– Я тебе скажу: «Нельзя!» И ты перестанешь говорить. Иначе будет плохо.
– Мне?
– Нет. Мне.
Она выглядела крайне озабоченной и серьезной, и я поспешил поклясться, что не буду говорить о том, чего нельзя.
– Хорошо, – милостиво согласилась она. – А как ты попал сюда опять? Раньше никто так не делал. Никто не умел.
– А я умею, – скромно поведал я. – Это не очень трудно. Я думаю, я могу часто приходить. Каждый день.
– Это хорошо. Ну, пойдем играть?
И мы пошли играть. Проходя по коридору, я снова обратил внимание на странные царапины на стене, но спрашивать ничего не стал: вдруг это из разряда «нельзя»? И мы снова прыгали на батуте, а потом, когда мы сидели на его краешке, Суок спросила:
– А почему сегодня мы не целовались? Мне понравилось.
Я осторожно чмокнул ее в щеку.
– Я хочу вот сюда! – требовательно заявила она, подставляя губы.
Я поцеловал ее – по-детски, не раскрывая рта… Нет, мне все это очень нравилось, но я чувствовал себя неуютно. Все-таки довольно маленькая она – теперь мне казалось, что и пятнадцати нет, да и совращать девчонку из сна не очень-то удобно. Вернее, из сна как раз таки удобно, но я ведь лишь «чуточку» во сне. А это совсем другое дело. Хотя я в нее, наверное, влюбился.
Сегодня Суок казалась мне не только младше, но и еще красивее, чем вчера. Я хотел было сказать ей об этом, как вдруг в коридоре, за узкой дверью, что-то загрохотало, словно приближающийся поезд.
– Тихо! – зашипела Суок и прижалась ко мне, закрыв лицо ладонями.
Я обнял ее и стал гладить по худенькой спине, а шум за дверью нарастал, потом пронесся мимо и вроде бы затих в отдалении. На смену ему пришло странное шуршание, словно тысячи больших мотыльков бились в тесноте коридора. Что это? Те, кто царапает стены?
– Что это? – спросил я, приблизив губы к ее уху.
– Не спрашивай! – пискнула она и еще сильнее прижалась ко мне.
Шуршание проскребло по двери, потопталось – как мне показалось – немного возле нее и исчезло там же, куда удалился «поезд». Мы сидели в полной тишине, и я подумал, как, должно быть, страшно здесь Суок. В этом золотистом одиночестве.
– Что ты вообще здесь делаешь? – спросил я, когда Суок отняла руки от лица.
Она ничего не ответила, размазывая по щекам слезы. Поправив свой беретик, Суок спрыгнула вниз с батута и, повернувшись ко мне, сказала:
– Я здесь живу, Валера.
– Давно?
– Всегда.
– Слушай, сейчас я тебя буду спрашивать. Если ты можешь ответить – отвечай. Если нельзя – отвечай: «Нельзя!» Ясно?
Она кивнула. Я спрыгнул к ней и спросил:
– Что такое Золотистый Замок?
– Это… Золотистый Замок.
Кажется, вопрос она не поняла или не могла понять.
– Это здание? Дом?
– Это Замок. Я не знаю, что это такое. Так называется.
– Он большой?
– Я не знаю. Нет конца. Я ходила далеко, но потом вернулась. Страшно.
– Что находится снаружи?
– Разное. Я не была снаружи, только видела.
– Кто здесь живет?
– Я. Больше никто. Иногда, давно, еще другие, но потом – только я. И ты…
Я тщательно обдумал свой следующий вопрос и задал его без особенной надежды на ответ:
– А кто здесь есть еще? Не живет – просто есть.
Кажется, я начал подстраиваться под ее логику. Но даже если вопрос сформулировал точно, то в ответ заработал:
– Нельзя! Нельзя, Валера…
Она умоляюще смотрела на меня.
– Ну, не бойся. – Я погладил ее плечу. – Пока я с тобой, тебя никто не обидит.
– Это неправда, – сказала она. – Это неправда. Я хочу, чтобы так, но это неправда.
– Хорошо. Я буду задавать вопросы дальше. Еда. Откуда появляется еда?
– Еда? Есть комната. Я прихожу туда, там еда. Ты хочешь кушать?
– Потом, Суок. Кто царапает стены? Кто шуршит? Ее словно током ударило.
– Нельзя! Нельзя, Валера! Нельзя!!!
С ней вот-вот могла случиться истерика, и я понял, что это и в самом деле запретная тема. Тема, о которой Суок нельзя не только говорить, но и думать.
– Извини, я больше не буду спрашивать такое. Я не хочу тебя обидеть, я хочу помочь. Понимаешь?
Она часто-часто закивала, из глаз снова потекли крупные слезы.
– Тебе здесь плохо?
– Бывает плохо. Бывает хорошо. Сейчас – хорошо. С тобой. Плохо – больше. Но я здесь живу…
– Есть такое слово – Родина, – проворчал я.
– Что?
– Так, история одна. А что ты делаешь целыми днями?
– Я? Хожу. Играю. Смотрю. Кушаю. Сплю.
– Смотришь? На что?
– На цветы. Или с Башни, вокруг.
– А где Башня? – оживился я. – И вообще, когда ты покажешь мне Замок?
– Могу сейчас. Сейчас можно. Пойдем, Валера!
Настроение у Суок менялось, как картинки в калейдоскопе. Она уже весело смеялась и тащила меня в коридор, словно там пять минут назад не скрежетало по стенам что-то невообразимое и не шуршали жуткие мотыльки. Я понял, что если там что-то и есть, то появляется это в определенных случаях, и Суок знает, когда это происходит. Вообще здесь явно существовали некие правила, которым и подчинялась нехитрая жизнь Суок. Потом нужно будет непременно выяснить, что за правила и кто их создал. Я вспомнил, как Суок запрещала мне идти вместе с ней по коридору, вспомнил историю с платьем… Ну и сон, черт возьми! Или не сон? Я не знал, что и думать…
Мы шли по коридору, и Суок трещала что-то о цветах, которые растут и цветут, и как она их любит, а я отметил про себя, что на стенах явно прибавилось царапин. В одном месте на полу валялась полукруглая прозрачная пластина, напоминавшая рыбью чешую, увеличенную до размеров чайного подноса. Суок замолчала на мгновение, осторожно перешагнула через чешую и затрещала дальше.
Судя по сложным изгибам коридора, Замок имел весьма своеобразное архитектурное решение. Редкие окна, через черные стекла которых ничего не было видно, ситуацию не проясняли. Два раза мы миновали какие-то двери, но Суок говорила: «Нельзя!» Единственными примечательными вещами в унылом коридоре оказались две тумбы наподобие той, на которой сидела Суок, и странные часы с девятнадцатью цифрами, встроенные прямо в стену под самым потолком. Собственно, это совсем не обязательно были часы; просто они их напоминали – с двумя стрелками и отчетливым тиканьем, наполнявшим тишину коридора на протяжении доброй полусотни метров.
Я прикинул, что мы прошли около километра, когда Суок заявила:
– Закрой глаза!
Я закрыл и почувствовал, как маленькая теплая ладошка тянет меня влево. Споткнувшись о высокий порог, я едва не упал и открыл глаза.
Вокруг был сад. Вернее, оранжерея, так как все это помещалось под крышей. В отличие от коридора и комнат, он не нес на себе золотистого бремени: в больших клумбах, обложенных красным кирпичом, росли цветы самых разных расцветок. Стены и потолок мерцали голубоватым светом, и я не мог определить, насколько велика оранжерея, потому что по обе стороны от меня растительность доходила до самого верха и где-то там сплеталась в купол.
– Красиво? – с надеждой спросила Суок, и я понял, что это самое замечательное, что она видела здесь, в Замке.
– Красиво. А почему ты сорвала именно золотистый цветок? – Я покачал пальцем астру на ее беретике. – Здесь столько разных…
– Нельзя, – мотнула головой Суок. – Будем здесь? Или пойдем в Башню?
Я бы с удовольствием остался здесь, но кто знает, где эта Башня… Суок явно надеялась, что я останусь, но я сказал:
– Пойдем в Башню.
Как только мы вышли обратно в коридор (причем я снова закрыл глаза, а когда открыл, так и не обнаружил поодаль никаких дверей), Суок прислушалась. Она слушала несколько мгновений, прикрыв глаза, а потом зашептала:
– Я иду вперед, ты иди за мной. Не догоняй. Не отставай. Я скажу, когда можно.
И помчалась вперед, запахнув свой плащик. На этот раз она даже надела капюшон. Я поспевал за ней, оглядываясь и ожидая, что сзади налетит давешний поезд с мотыльками. Но ничего не налетало, а через минуту я врезался во внезапно остановившуюся Суок, да так, что она ойкнула.
– Сейчас будет Башня, – сообщила она, обернувшись.
И действительно, передо мной вверх поднималась лестница, напомнившая мне корабельный трап. Это была первая лестница, которую я увидел в Замке. Суок стала подниматься первой, чем-то пощелкала у самого потолка, и там открылся круглый люк. При этом никакой крышки я не заметил – люк просто появился в потолке.
Суок исчезла в отверстии, излучающем опасный фиолетовый свет, и я поспешил за ней. По пути я рассмотрел как следует лестницу и заключил, что она сработана все из того же золотистого металла и вроде бы отлита целиком. Без гаек и болтов.
А потом я оказался наверху и оторопел.
Это на самом деле была Башня!
Круглая застекленная площадка диаметром метров десять, в центре которой зияло отверстие люка. Над головой – низкий серый (не золотистый!) потолок, под ногами – грязно-белое покрытие, напоминающее линолеум. Но это все я рассмотрел потом. Вначале я увидел То, Что Снаружи. Именно так – с большой буквы, потому что я решил все странное и необычное в Замке именовать так. Тот, Кто Царапает Стены. Мотыльковый Поезд. То, Что Снаружи.
Это была не Земля. По крайней мере, это была не привычная Земля. Вокруг угрюмо мчались фиолетовые облака, цепляясь за верхушки изуродованных эрозией гор. Никакой растительности, никакой жизни я не заметил. Башня находилась в некоем подобии титанического кратера, а внизу…
Площадка Башни парила в ужасной вышине, и далеко внизу я разглядел какие-то нагромождения, в которые и уходило ее основание. Очевидно, Замок. Никакого коридора и быть не могло, потому что нас отделяло от Замка метров пятьсот. Или километр. Но коридор был, и я даже видел в отверстии люка его шашечный узор…
– Красиво? – спросила Суок.
Она снова не выглядела ни испуганной, ни озабоченной, а пейзаж, судя по всему, ей нравился.
– Не очень, – сказал я, чем расстроил ее.
– Я думала, тебе понравится.
– Мне понравилось, но я не думаю, что это красиво.
Это и впрямь было так. Картина, конечно, открывалась величественная, но меня не покидало ощущение, что Башня вот-вот рухнет вниз. Нет, это не Земля. Или какая-то совсем другая Земля. Чужая. Страшная. Опасная.
– Пойдем назад, Суок, – попросил я.
И проснулся.

3

Дребезжал будильник. Я схватил его и треснул об стенку. Старенький «Севани» разлетелся в стороны всеми своими колесиками и маховичками, а всполошившаяся бабушка тут же появилась в дверях, вопрошая, что случилось.
– Ничего не случилось, – буркнул я. – Кто будильник заводил?
– Я, Валерик, – сказала бабушка. – Чтобы «Невинную жертву» не пропустить.
– Я ж говорил, ба, у меня голова болит! А ты будильник под самое ухо!
– Да ладно тебе, – махнула рукой бабуля. – Поди вон погуляй лучше на свежем воздухе. А то как бирюк спать завалился.
Я и впрямь отправился погулять. Купил себе мороженое, сел на лавочку погреться на солнышке… В голове вертелись обрывочные впечатления от увиденного в Замке, и я решил привести их в какое-то соответствие.
Чешуя. Здоровенная и явно имеет отношение к Поезду или Тому, Кто Царапает, потому что появилась сразу после их визита. Рыба не рыба… Страшное что-то.
Тот, Кто Царапает Стены. Весь, надо полагать, в чешуе. Дракон?
Мотыльковый Поезд. Возможно, сам по себе, а возможно, просто часть Царапателя. Хвост, например.
Башня. Странное сооружение, какое-то апокалиптическое. Надо разобраться с эффектом высоты: почему она снаружи высокая, а внутри – метров пять, не больше…
То, Что Снаружи. Вот тут вопрос с Башней. Может, это как кино? То есть снаружи может быть что-то другое, а на экраны, сиречь окна, демонстрируют небо, горы и прочую пакость… Тогда решается вопрос с высотой. Надо разобраться.
Сама Суок.
Вот это вопрос.
Кто она, зачем она там находится и кто ее держит? Кого или чего она боится?
Инопланетян я тут же отбросил. Инопланетяне не дураки, и у них есть какая-то логика, пусть собственная, нам непонятная. В Замке логики не было вообще. Или была, но я ее не просек?
Я плюнул, выкинул недоеденное мороженое в урну и пошел домой. Ничего себе, разобрался! Еще больше проблем выдумал. Может, я дурак? Умом двинулся? Во сне черт-те что снится, а я голову ломаю…
Главное теперь – придумать, как попадать в Замок и покидать Замок. Вернее, как попадать в Замок и покидать Замок в нужное мне время.
А там посмотрим.
Спать не хотелось, потому что я выспался днем, но надо было что-то делать, потому что бодрствовать перед институтом я не планировал, да и в Замок вернуться хотелось.
Я посмотрел, что делает бабушка. Она возилась на кухне. Тогда я стащил ее шкатулку с лекарствами и нашел там снотворное. Обычно она принимала таблетку, но я решил, что буду поздоровей ее, и съел две. Потом вернул шкатулку на место, пожелал бабушке спокойной ночи и лег.
Мерно тикали настенные часы, за окном гудели машины, кто-то дико заорал, сработала автомобильная сигнализация.
Я перевернулся на другой бок, поправил подушку.
Черта с два я засну.
Черта с два.
Ч…
На этот раз я появился в незнакомом месте. Все те же золотистые стены, стрельчатые окна с черными стеклами… Я огляделся – никого. Тихо. Не нахамить ли в таком случае? Естествоиспытатель должен быть хамом, иначе никакой он не естествоиспытатель. С такими мыслями я снял футболку, обмотал ею кулак и врезал по черному стеклу.
Ничего не вышло. Стекло слегка загудело, словно натянутая на барабан шкура, но не поддалось. Я врезал посильнее, взвыл и затряс рукой.
Этот номер не прошел.
Что ж, попробуем что-нибудь другое. Интересно, а где Суок? В предыдущие свои явления я оказывался в непосредственной близости от нее… И тумбы знакомой не видно. Елки-палки… Позвать ее, что ли?
– Суок! – негромко крикнул я. Тишина.
– Суо-ок!
Мне показалось или вдалеке что-то откликнулось? Эхо? Я оделся и решительно двинулся в ту сторону (выбирать-то особо и не из чего: то ли в одну сторону, то ли в другую).
Метров через двести я увидел тумбу. То ли ту самую, то ли не ту самую. Чокнуться можно в этом золотистом мире. Архитектурка… Как она тут живет?
Еще шагов десять, и в стене слева появилась дверь. Прямо напротив очередного черного окна. Никаких ручек, никаких петель, просто шов в стене, ровный прямоугольник… Я толкнул ее рукой, потом пнул – полный ноль. А-а, вон оно что! Я вспомнил оранжерею и, закрыв глаза, пошел прямо на дверь.
Пахло пылью.
Я стоял в полной темноте и поэтому сразу не понял, что уже открыл глаза. Очевидно, это оказалась одна из тех дверей, которые «нельзя». Или нет? Ничего, скоро узнаю.
Я пошел вперед ощупью, стараясь идти прямо, чтобы потом без проблем вернуться к двери. Зацепился ногой за что-то легкое, типа картонной коробки, с шорохом отлетевшее во мрак. Наконец вытянутые руки уперлись в холодную шероховатую стену. Только бы на паутину не наткнуться… Черт! 
Перед глазами сразу появился карикатурный паук, хоть сейчас в «Муху-цокотуху», перебиравший мохнатыми лапками в центре своей сети.
Не думать про пауков.
Однако паук постепенно вырастал, превращаясь в суставчатого монстра… Логово Шелоб.
Нет, только не думать про пауков.
Я пошел вдоль стены и вскоре очутился в углу. Угол как угол, без пауков и прочей мрази, сухой и чистый. Еще несколько осторожных шагов – опять угол. Значит, справа будет дверь. Ага, вот она, тонкий шов под пальцами… Уходить?
Я постоял в раздумьях и решил обследовать вторую половину комнаты, тем более не такая уж она большая. По дороге я опять наткнулся на коробку, наклонился и поднял ее. Потом рассмотрю.
Через минуту я вновь был у двери. Ничего интересного, просто пустая темная комната. Пора возвращаться. Я закрыл глаза и шагнул сквозь дверь. И услышал дикий визг.
– Успокойся! – заорал я, потому что испугался неменьше Суок.
Она стояла передо мной, прижав ладошки к вискам, и мелко дрожала – это было видно по огромному помпону на ее беретике. Сегодня на пей была некая разновидность спортивного костюма, разумеется, золотистого цвета.
Я бросил свою коробку, схватил ее за плечи и потряс.
– П… Привет, – пробормотала она, глядя на меня полными слез глазами.
– Привет.
Она заулыбалась.
– Я искал тебя.
– А я – тебя. Я знала, что ты пришел.
– Откуда?
– Знала, и все. Ты был там? Она показала пальчиком на дверь.
– Да.
Я посмотрел вокруг – вот она, моя добыча. В самом деле, обычная картонная коробка… Или не совсем обычная?
Я поднял ее. Картон как картон, в таких торты продают, например… Мелкая надпись сбоку: буквы знакомые, но слово складывается абсолютно нечитаемое. Написано вроде как фломастером…
Суок смотрела на коробку со смесью интереса и страха.
– Что это? – спросила она.
– Коробка, – буркнул я. – У вас во всех комнатах такой мусор валяется?
– Не знаю. Я не была в этих комнатах. Нельзя, – честно призналась Суок.
Чего еще было ожидать? Я аккуратно положил коробку у стены – пусть Царапающий изумляется, что за дрянь в его владениях, – и спросил:
– Что нового?
– Что?
– Что нового? Новости какие?
Никаких новостей. Пойдем играть? Прыгать. Она заглядывала мне в глаза, словно щенок, который приглашает хозяина побегать с ним по двору.
– Послушай, я бы хотел разобраться, что тут у тебя происходит, – серьезно сказал я. – Для меня это сон, а для тебя, по-моему, совсем не сон.
– Не сон,– согласилась она.
– Поэтому я и хочу разобраться.
– А прыгать?
– Погоди ты прыгать. Скажи, откуда ты знаешь, что можно, а что нельзя? Тебе кто-то говорит?
Суок смотрела на меня так, как смотрел бы, наверное, Папа Римский, если бы к нему явился некий тип и стал допытываться, кто это ему сказал про заповеди Христовы.
– Ты здесь одна, – продолжал я. – Одна живешь. Если я буду задавать тебе вопросы, на которые нельзя отвечать, что случится? Нас же никто не слышит, мы одни…
– Неправильно, – отрезала она.
– Что?
– Неправильно! – топнула ногой Суок.
– Пойми, здесь все не так! Здесь все не придуманное, но и не настоящее… Вот имя твое – Суок. Это имя из сказки, из книжки. Из простой книжки, которая есть в каждой детской библиотеке. Кто тебя так назвал?
– Меня? – Опять в тупик. Черт! Что ж делать-то? – Я – Суок, меня так зовут.
Я махнул рукой.
– Хорошо. Давай сделаем так. Ты оставайся здесь. Я пойду по коридору в ту сторону. Если хочешь, можешь идти со мной до тех пор, пока тебе можно, а там остановишься и подождешь. Идет?
– Я… Я согласна, Валера, – сказала Суок, хотя видно было, что она жутко боится. Не навредить бы ей. Я уберусь, а она здесь останется…
Я взял ее за руку, и мы пошли.
Ничего интересного я не заметил. Редкие окна, пара уже известных мне царапин на стенах… В одном месте попалось квадратное панно на стене, примерно метр на метр, почти под самым потолком. Сумбурная россыпь мозаики, черной и золотистой, словно вдавленной в стену.
Примерно шагов через десять после панно Суок остановилась. Ее колотило, и я погладил девчонку по руке.
– Нельзя? – спросил я. – Дальше нельзя?
– Нет…
– Тогда стой тут. Я пройду еще немного и вернусь. Она закивала, смаргивая слезы.
Я улыбнулся, чтобы ее подбодрить, и пошел, периодически оглядываясь. Суок стояла, прислонившись к золотистой стене, и смотрела на меня одним глазом сквозь растопыренные пальцы прижатых к лицу ладоней. Оглянувшись в очередной раз, я ее не увидел – скрыл поворот. Ладно, с ней должно быть все в порядке.
Неожиданно по щеке мазнуло ветерком – теплым, словно кто-то быстро открыл духовку. Потом еще раз, еще… Впереди отчетливо послышался мерный рокот приближающейся электрички. Постукивание буферов, скрип проседающих шпал… Я остановился, очередной порыв теплого ветра покачнул меня, и я приготовился встретить Мотыльковый Поезд, успев подумать, что ни вжаться в стену, ни бежать назад уже нет резона.
Из сна меня буквально вышвырнуло. Я стукнулся головой о ножку кресла, забился на полу, путаясь в одеяле, и открыл глаза.
В свете уличного фонаря четко были видны настенные часы. Без двадцати три. Я несколько раз глубоко вздохнул, выбрался из одеяла и вернул его на кровать. Бабушка не проснулась, и слава богу…
Что же это было? Ничего увидеть я не успел, только почувствовал мягкий, словно огромной пыльной подушкой, толчок…
Или я схожу с ума? В самом деле «Кошмар на улице Вязов». Не притащить бы чего этакого из своих снов… Я улыбнулся. Нет, в самом деле пора с этим завязывать, иначе бог знает до чего можно дойти. А через неделю – зачеты.

4

После трех бессонных ночей я не выдержал. В самом деле, я просто не мог уснуть. Лежал, глядя в потолок, пытался считать овец и белых тигров, пил перед сном горячее молоко, но ничего не помогало, хотя спать хотелось зверски. То ли я подсознательно не мог заснуть, то ли… то ли меня что-то не пускало в сны. Наконец я решился и стянул бабушкин рецепт, по которому бдительная аптекарша выдала мне желтенькую коробочку венгерских таблеток, пробормотав:
– Знаю я вас – «бабушке, дедушке…», а потом в подвалах чем зря занимаетесь…
Я смолчал.
Вернувшись из института, я обнаружил, что бабушка ушла к соседке, оставив записку с наставлениями по поводу обеда – где что лежит, сколько греть, и что надо заплатить за телефон, потому что со станции приходили, – наскоро проглотил две холодные котлеты, запил компотом и завалился спать, приняв в качестве стартовых две таблетки.
Стоило мне закрыть глаза, как я почти что врезался лбом в золотистую стену.
– Валера, – сказала Суок. – Валера!
– Привет, – сказал я.
– Почему ты не приходил? Я думала, ты никогда не придешь!
Как всегда, радость тут же сменилась слезами, и вот уже снова я утешал ее, гладил по спине, целовал в лоб, в висок, в маленькое ушко… Мы стояли в бесконечном коридоре, как раз напротив одной из царапин. Когда Суок немного успокоилась и, всхлипывая, стала тараторить, как она скучала и как хорошо, что я пришел, пойдем скорее прыгать и играть, я спросил:
– Что со мной случилось в прошлый раз?
– Я же говорила – тебе не страшно… – пробормотала она, вытирая кулачком глаза.
«Иначе будет плохо. – Мне? – Нет. Мне», – вспомнил я. Бревно, скотина, сволочь!
– Что… что с тобой сделали? – выдавил я.
– Ничего, Валера. Ничего страшного. Все хорошо, – шептала Суок. – Только не делай так больше, не надо. Пойдем играть!
Я покорился. И мы прыгали, мы играли в прятки в большой комнате с вешалками, я прятался в гуще шуб и платьев, а Суок радостно взвизгивала, когда я неожиданно выскакивал из укрытия и бежал к батуту, чтобы хлопнуть по нему рукой… Наверное, прошло несколько часов, и я не думал ни о Мотыльковом Поезде, ни о том, что пора возвращаться, потому что хотел устроить Суок праздник. И у меня, кажется, получилось.
Нам никто не мешал, вокруг было тихо. Уставшие, мы лежали почти рядом на батуте и тяжело дышали.
– Было весело, Валера. Спасибо! – сказала она, сжав мою руку своей горячей ладошкой.
– Да уж…
– Ты придешь завтра?
– Приду.
– Обещаешь?
– Обещаю. Обещаю, Суок.
– Тогда поцелуй меня.
И я ее поцеловал. Не так, как обычно. По-настоящему, по-взрослому, раздвинув копчиком языка ее плотно сжатые губы, прижав ее к себе так сильно, как только мог. И в этот момент я понял, что я просто не могу потерять эту странную симпатичную девчонку в ее пажеском костюмчике, что я обязан вытащить ее отсюда, чего бы мне это ни стоило. Но как это сделать – я не знал.
Наверное, именно поэтому я проснулся на подушке, мокрой от слез.
Утром, собираясь в институт и копаясь в видеокассетах (Вовка попросил у меня первую часть «Звонка»), я вполглаза смотрел местные новости по маленькому телевизору «Электроника», стоявшему на холодильнике. После обычных историй о ремонте областной библиотеки, сессии городского совета и пикете Народной Партии пошел милицейский блок. Обычно там рассказывали о том, кто куда ушел и потерялся, просили опознать труп или искали свидетелей дорожно-транспортных происшествий. Когда я взглянул на экран в очередной раз, я увидел там Суок.
«…Марина Сергеевна, – сказал невидимый диктор унылым картонным голосом, – воспитанница школы-интерната номер два имени Песталоцци. Ушла двадцать седьмого ноября прошлого года и не вернулась. Приметы…»
Я не слушал. Суок смотрела с черно-белой некачественной фотографии. У нее были смешные косички, а не прическа «паж», но это была моя Суок.
Диктор уже рассказывал о трупе, найденном в теплотрассе по улице Горького, а я все пялился на экран, где для меня застыла фотография грустной девчонки. Фамилию я пропустил, но она ни к чему, фамилия; не пойду же я в милицию рассказывать, что видел пропавшую девочку во сне. Напугало меня то, что Суок оказалась реальной. Куда реальнее, чем я думал.
Естественно, ни в какой институт я не пошел. Коробка, таблетки, кровать.
Сон.
Суок.
Я ожидал, что найду ее сразу. Но случилось иначе. Я стоял посреди коридора, который показался мне чуть более тусклым, чем обычно. Я огляделся и понял: золотистые панели были сплошь исцарапаны, словно что-то бесилось здесь, катаясь и размахивая когтистыми лапами.
– Суок! – крикнул я и прислушался. Бесполезно. Тишина. Ни шороха, ни звука.
– Суок!
Что-то чуть слышно скрипнуло дальше по коридору, и я побежал туда, поскальзываясь на гладком шашечном полу. Я не знал, что увижу за очередным поворотом – не исключено, что Того, Кто Царапает Стены, но об этом я сейчас не думал.
Передо мной стояла фотография на черно-белом телеэкране – вот в чем причина. События недолго заставили ждать своего развития. Как и в прошлый раз, меня ударило мягкой воздушной подушкой, и я даже проехал пару метров по гладкой стене, безуспешно пытаясь уцепиться за нее руками и чувствуя себя героем не на своем месте, попавшим впросак,– как Абдулов в «Шизофрении». Упав на колени, а затем на четвереньки, я почувствовал, как теплый воздух пронесся над моей головой, шелестя и стеная; постояв в нелепой позе пару минут, я прислушался – тихо, Мотыльковый Поезд, если это был он, прошел мимо, однако судьба Суок была до сих пор неясна.
За себя я почти не боялся – наверное, потому что происходило это все во сне. Вот только чей это был сон и зачем он? Я гнал прочь подобные мысли, когда бежал по бесконечному коридору, когда стучал в запертые двери, куда мне теперь уже не удавалось войти, как прежде, с закрытыми глазами.
Я остановился, только когда врезался в лестницу. Ту самую лестницу, напомнившую мне корабельный трап, первую лестницу, которую я увидел в Замке, сработанную все из того же золотистого металла и вроде бы отлитую целиком, без гаек и болтов. Я ударился лбом и почувствовал не только боль, но и теплую струйку, стекающую по щеке.
Я стер ее и поднес пальцы к глазам.
Кровь.
– Суок! – заорал я, колотя по загудевшим ступеням лестницы кулаком. – Суок! Ты где?!
– Валера… – тихо сказали сзади. Я обернулся.
– Валера, – утверждающе повторила Суок. – Уходи, Валера. Уходи.
– Нет уж, – отрезал я, снова вытирая кровь со щеки. – Пойдем вместе.
– Как? Я не могу. Нельзя…
– А через нельзя, Марина Сергеевна, воспитанница школы-интерната номер два имени Песталоцци! Через не могу! Я тебя тут не оставлю, так и знай!
Суок отшатнулась. Мне показалось, что ее то ли удивило, то ли испугало даже не мое желание вытащить ее из Замка, а то, что я назвал ее по имени и отчеству. Я бы назвал ее и по фамилии, если бы знал эту самую фамилию. Но разбираться было некогда, и я схватил ее за руку и поволок по коридору. Суок лишь пискнула, но послушно побежала за мной.
– Комната! – крикнул я на ходу. – Комната с батутом! Где она?
– Сейчас, Валера… – прокричала в ответ задыхающаяся Суок. – Сейчас… Закрой глаза!
Она в буквальном смысле втянула меня в стену, я даже почувствовал, как на мгновение моя плоть слилась с золотистым холодным материалом. Ощущение было не из приятных, меня передернуло, но когда я открыл глаза, то стоял как раз рядом с вешалкой. Именно ее я и потащил к двери, чтобы устроить какую-никакую баррикаду. Что-то подсказывало, что в дверь вот-вот начнут ломиться.
– Ты хочешь домой?! – крикнул я, не глядя на Суок.
– Домой?
– Дом! У тебя есть дом, Марина Сергеевна! Обычный человеческий дом!
– У меня нет дома, Валера, – потерянно сказала она.
Ну я и сволочь. Откуда у нее дом? Школа-интернат, откуда она сбежала?
– У тебя будет дом, – решительно сказал я и с грохотом придвинул секцию вешалки к двери. – Только пойдем со мной. Не нужно здесь оставаться, милый мой, любимый, дорогой мой котик! Не нужно!
Она промолчала. Когда я, пыхтя, подтаскивал к двери очередную секцию, с которой сыпались парчовые платья, Суок чуть слышно спросила:
– Как ты меня назвал, Валера?
– Марина… Марина Сергеевна. Я не знаю твоей фамилии, но мы узнаем ее вместе, когда ты вернешься домой.
– Марина, – повторила Суок. – Марина. Валера. Котенок.
Может быть, она бредила. Я не успел поразмышлять об этом, потому что в дверь с противоположной стороны что-то ударило, да так сильно, что я отлетел в сторону вместе с секцией, которую только что подтащил.
– Валера! – закричала Суок.
В дверь снова ударило, я, стоя на одном колене, оттолкнул ее в сторону, что-то завопил – кажется, даже матом – и заковылял к двери.
Она распахнулась в тот момент, когда я подошел вплотную. Державшие ее секции попросту повалились в стороны, а сама дверь словно бы истаяла – а за ней я увидел Того, Кто Царапает Стены.

5

Бабушка сказала, что вызывала «скорую» сразу, как только услышала мои крики и обнаружила меня на полу: истошно орущего, обоссавшегося, с изодранными в кровь руками. Пока «скорая» ехала – а ехала она минут двадцать, – я пришел в себя, выпил воды и даже переоделся в сухое.
– Все ясно, – сказал прибывший фельдшер, беря с тумбочки коробку снотворного. – Колесами балуемся? Ты, дебил, старушку бы пожалел!
Я промолчал. Фельдшер что-то вколол мне, сделал промывание желудка и уехал, посоветовав бабушке сводить меня к наркологу.
– Допрыгался, – сказала она, с горечью посмотрела на меня и ушла в свою спальню.
Я слышал, как она там ворочается и бренчит вставной челюстью, укладывая ее в стакан.
До самого утра я не спал. А около десяти утра зазвенел дверной звонок. Я вскочил, не дожидаясь, пока проснется бабушка, и без того переволновавшаяся ночью, и открыл дверь.
На пороге стояла она.
Суок.
Сначала я даже не узнал ее: в стареньком спортивном костюме с вытянутыми коленками, в футболке с портретом Ди Каприо, с совсем короткой, чуть ли не «под ноль», стрижкой…
– Привет, – сказала она.
– Привет, – сказал я.
– Меня выписали.
– Что? – опешил я. – Откуда?!
– Вот, Валера…
Она протянула какой-то сложенный вчетверо листик. Я не стал читать, что написано в бумажке. Я прочел лишь гриф: «Областной психиатрический диспансер», и вернул бумагу ей, и тут, отделившись от желтого грубого листа, что-то упало на пол.
На линолеуме валялся засохший золотистый цветок, который, играя, уже поддевал лапкой мой котенок.

Юрий Бурносов
Жабы

Когда чай из блюдца со вкусом пьешь, главное умение – не плескать. Отставной майор Иван Ильич Кнышов этого только что не учел и теперь с сожалением глядел, как на белых полотняных штанах расползается большое пятно, горячее к тому же.
– Стыд какой, – сказал он сам себе, промокнул штаны углом скатерти и постучал ложечкой о сахарницу. Тотчас же появился Архипка.
– Чего изволите, барин? – спросил он.
– Позови-ка Пахома.
– Сию минуту.
Пришел Пахом. Тиская в руках картуз, он стоял в самых дверях, боясь ступить на свежевыкрашенные половицы веранды. Майор еще раз промокнул штаны, сокрушенно цыкнул, покачал головой и перевел взгляд на мужика:
– Здорово, братец.
– Здравствуйте, барин, Иван Ильич.
– Ведаешь, зачем зван?
– Как не ведать… Небось про жаб спрашивать станете?
– Про жаб? Стало быть, что и про жаб. Ты вон садись туда, на лавку, да рассказывай – да с расстановкой, чтоб понятно было.
Пахом огляделся, тихонько сел на лавку и спросил:
– С чего начинать-то, барин, Иван Ильич?
– А с самого начала и начинай, – сказал майор и сунул в рот большой кусок колотого сахару.
– Погода ввечеру была жаркая, все видать, к ливню. Я, помню, телегу смотрел – колесо заднее разболталось, то ли выкинуть, то ли Пантелею чинить велеть. Смотрю, значит, телегу, а тут Пантелей-то сам и бегит. Кричит кричмя, без порток, страм один. Я думаю, пьян напился, варнак. Стой, говорю! Куда тебя бесы несут? Да. А Пантелей остановился и говорит: в речку, говорит, кунался, от жары тоисть. Раз мырнул, два, а на третий как вынырнул наружу, а на берег, где ракиты, как плюхнет! И огнем пышет. Пантелей как был выскочил, токмо рубаху ухватить успел, и побег.
Я говорю: экой ты варнак! Глаза залил, видать, и тебе померешшилось, алибо молонья в дерево ударила. Какая же молонья, говорит, коли дожжа нету? И небо чистое. И пальцем этак в небо кажет.
Ну, думаю, я ж тебя уловлю. А дыхни, говорю. Он дыхнул, и дух не то чтобы крепкий, тоисть ежели и пил, то в обед, не позже того. Ну, в обед кто не выпьет, коли есть чего. А ты, говорит, поди, дядя Пахом, да сам посмотри. А я с тобой не могу, ибо напужалси. Я один и пошел.
– Это когда было-то? – уточнил майор, хрустя сахаром.
– А дней уж десять тому. Как раз как вы в гости уехали.
– Ну-ну. Продолжай, братец, продолжай. Занятно рассказываешь.
Вот я и говорю: пошел, значит, к речке, топор ишо с собой взял на всякий случай. Иду, а сам думаю: «Отче наш, иже еси, не дай пропасть».
– Отчего же пошел?
– Антиресно, барин, Иван Ильич. Это чего жа надо Пантелею, собаке, показать, чтоб он без порток из речки вынырнул. И вот иду я, к речке уже подошел, вот и ракиты. Гляжу – в самом деле чего-то в кустах сверкает. Этак блесь да блесь… Навроде как церква, и наверху востренькая, только махонькая, с меня ростом. Такая вся серебристая, ровно лампада. Ну, думаю, не иначе небесные каменья повалились, как вы сказывали. Эко, думаю, повезло. Небось денег стоит больших, снесу барину, Ивану Ильичу, он в эту… Академию отпишет, в Питенбурх, большая радость будет, почет. Подошел ближе, думал, жар какой от ее исходит, ан нет. Рукой даже тронул, не убоялся, – холодная. Хлад такой, как от крепкого металла. Ну, думаю, пущай пока стоит, а сам вокруг гляжу, не свалилось ли ишо чего с небеси. А они тута.
С этими словами Пахом показал себе под ноги. Был он босиком, и майор некоторое время смотрел на его черные грубые пальцы с большими круглыми ногтями.
– Кто? – переспросил он наконец.
– Да жабы же, барин, Иван Ильич. Сидят, подлые, как бы кружком, и глядят. Такие из себя, почти как наши, токмо покрупнее – с ворону, и не зеленые, а чуть с крапинкой красноватой. И в руках навроде палочки какие… Навроде железные, с крючочками мелкими.
– Это что же ты такое рассказываешь? – удивился майор. – Ты сам-то не пьян был? Жабы тебе с палочками являются…
– Признаюсь, выпил малость, но уж потом, как домой с речки пришел. Токмо вы, барин, Иван Ильич, не перебивайте, а то попутать могу. Тут оно самое антиресное.
– Эк ты, братец, охамел, – покачал головой майор, но незлобно, а так, для порядка. – Ну давай уж, давай дальше говори.
– Вот я и думаю: это какое же чудо, с небеси не только камень упал навроде церквы, а ишо и жабы на ем слетели! Я-то сразу смикитил, жабы при камне, у нас таких отродясь не водилось – алибо я жаб не видал? Собрал их в подол, пока не разбежались, да домой побег. Камень, думаю, здоровый, его одному не своротить, пущай пока там стоит. Прибег, значит, взял ушат, велел Ваньке воды туда колодезной набрать да жаб и пустил. Оно жабам-то без воды несподручно, как бы не попридохли, думаю. Пустил, а сам взял вожжи, холсты да назад – думаю, прикрою камень-то, покамест барин приедет… Мало ли там чего вокруг, а позови мужиков тащить, поистопчут… Пущай, думаю, барин приедет да, сам вокруг и посмотрит прежде. А ну как там редкость какая упала, а я не приметил. Вот… А одну жабу-то…
Пахом умолк, ковыряя половицу большим пальцем ноги.
– Чего еще? Ну, говори.
– Жабу-то одну, барин, Иван Ильич… Взодрал я да с собой взял.
– Это как же – взодрал? – Брови майора удивленно поднялись.
– Как вздирают, так и взодрал. Там под ракитами заводинка, раков больно много. Я подумал, чего туда-сюда бегаю без толку, закину-ка жабу, раки ее обсядут, а завтре вытяну. Оно и правда, как вытянул, раков несметно, большущий чугунок наварил. Вот и говорю, – продолжал Пахом, не замечая, что майор смотрит на него с некоторым ужасом. – Прибег на берег, под ракиты-то, ан там уже нет ничего. Я думал попервоначалу, увидал кто да упер, оно ж с виду как серебряное. А потом гляжу, там проплешина навроде как от кострища. То есть покамест я туда-сюда бегал да жаб этих обихаживал, церква моя шасть – и улетела на небеси, откуда намедни сверглась. Походил я, походил да и вернулся. А тут…
– Что? Что – тут? Что, мерзавец?! – зарычал майор, подымаясь на ноги.
– Дык ребятишки… – забормотал Пахом. – Никишка Косой с Петькой… И Герасим с ими, Маланьин-то, золотушный… Жаб из ушата вымнули да и надули…
– Кхак?! Кхак?! – Майор бессильно опустился в кресло.
– Как жаб надувают, так и надули, – сказал печальный Пахом. – Им обнаковенно соломинку в заднее отверьстие встромят и дуют, а они потом по воде плавают, а мырнуть не умеют. Большая ребятишкам из того потеха. Токмо заместо соломинок они палочки эти встром-нули, они ж с дырочкой внутри, наскрозь. Поплавали они, поплавали, а как я вернулся, так уже и преставились, жабушки-то.
Сказавши так, Пахом осторожно покрестился, косясь на барина, – жаба хотя и некрещеная тварь, а мало ли. Но майор уже ничего не предпринимал и только сидел, бессильно глядя в пол.
– Вот, – робко повел рассказ к завершению Пахом. – Я жаб-то схоронить хотел на леднике, может, вам антиресно даже дохлые, положил в ряднинку…
– Так они целы? – спросил майор оживая, но как только увидел лицо Пахома, как-то сразу оплыл, словно старое сало на солнышке.
– Дык собака, барин, Иван Ильич… Вовсе никчемная шавка, какая при кухне… Пока я ледник отпирал, она, змея, ухватила ряднинку да сволокла. Я за ей, да куда там – под плетень, через огород, и нет ее. Я ее потом хорошенько прибил, барин, Иван Ильич, вот вам крест! А Никишке, идолу, чуть ухо не оторвал! Если повелите, я их и высечь могу!
– Да уж высеки, – пробормотал майор. – А палочки куда дел?
– А палочки в жабах и остались. Я ж на ледник… Я ж хотел…
– Иди. Иди отсюда, ирод. Там Архипка где-то, вели водки нести…
Майор поник головою и слышал, как мужики тихонько говорят меж собою:
– Там барин обмер весь, сидит в мокрых штанах, как есть обдумшись, и водки требовает.
– Сейчас снесу. А что ж ты его так напужал?
– Я ж не пужал, вот те крест! Жабы энти… Кто ж знал?
– А и нечего было туды ходить, Пантелея слушать. Эх! Добрый у нас барин, всем бы таких, а ты его жабами довел. Иди отсюда, аггел, и не являйся!
Спустя пару минут Архипка появился на веранде с подносиком, на котором стоял резной штоф. Отдельно на тарелочке лежали опутанные укропными нитями огурчики.
– Изволите водочки, барин?
– Изволю, – сказал майор, принимая штоф.
– Может, порты переменить надобно, так я скажу…
– Не надо порты.
– А то жаб наловить? Вы не горюйте, барин, я сейчас мужикам велю, на Варнавинском озере этих жаб – видимо-невидимо! Жирнущие, што твоя попадья! – любезно предложил Архипка.
От штофа, с дребезгом разбившегося о стену, он успел увернуться.

Юрий Николаевич Бурносов
Лифт

Лифт — это большая фанерная коробка, которая ездит вверх-вниз, а тащит ее специальный стальной трос. Говорят, что этот принцип придумали еще в Древнем Египте. И верно, в Древнем Египте придумали много разного дерьма, которое потом либо пронесли через века, либо забыли.
Одно очевидно: лифт — порождение черных сил. Потому что никто, например, не знает, что в нем находится внутри в то время, когда пустой лифт едет между этажами.
Вы можете привести аналогию со шкафом. Но все не так, нет. Шкаф — это коробка из ДСП, а в ней висят ваши шмотки.
Лифт — не то. Лифт большую часть времени пуст.
Или не пуст?
И откуда и куда он идет?
И что внутри, когда там нет вас? Недаром, наверное, в правилах пользования лифтом запрещено пускать туда маленьких детей без сопровождения родителей.
Не просто так это все, будьте уверены. Не просто так.
«При входе в кабину с ребенком — взрослые люди должны входить первыми, при выходе — ребенка необходимо пропустить вперед». Правильно, потому что ребенок может остаться один в лифте, если двери вдруг закроются. Никогда ведь не знаешь, что на уме у лифта.
А когда ребенок останется в кабине — что с ним случится? И кто там может появиться в отсутствие взрослых?
И еще: «При перевозке на лифте ребенка с коляской необходимо ребенка взять на руки. При перевозке в лифте собак их необходимо держать за ошейник или на руках».
Собаки — они чуют. Они вообще не любят ездить в лифте, как и кошки. Делают это только вместе с нами, и — с большой неохотой.
Дети, кошки и собаки — все, кто не утратил природный нюх на скрытое зло.

1

Я нажал оплавленную кнопку вызова и постоял, слушая поскрипывание в шахте и читая сопутствующие надписи: «Рэп это кал», «Король и Шут», «Лера из 108-й квартиры, я тебя люблю». Лера из сто восьмой квартиры была редкая малолетняя гопница, она яростно дразнила всех соседей с балкона: «Соседка — дура!», «Дядька с пятого этажа — козел!», потому что ее папа был правозащитник и постоянный кандидат в постоянные депутаты. Их, как убогих, никто не трогал, никто на них по-настоящему не обижался. Они еще и питались раздельно… Что взять с людей?
Я думал про дуру Леру, когда двери лифта отворились и изнутри спросили:
– А доедем?
– Доедем, — уверенно сказал я и шагнул внутрь, под желтый свет замызганной пластиковой лампы.
– Шесть человек, — предостерег кто-то. — Застрянем.
– Ребенок! Тут ребенок!
– А он что, не весит ничего, ребенок?
– А вы молчите!
В лифте и в самом деле в нарушение всех правил ехали шестеро. Я, мужик с рукой в гипсе, его жена (или сожительница, или сестра, или теща — хрен их разберет, по возрасту непонятно), еще мужик весьма опасного вида, с синими от татуировок руками, маленький пацан-школьник лет двенадцати и раввин. В любом другом случае я бы удивился, но раввин и в самом деле жил в нашем доме на пятом этаже — купил некогда две смежные квартиры, отгородив вход в свои пенаты. Когда у меня произошел обрыв на телефоне — именно на уровне раввина, на отгороженной территории, телефонные мужики долго не могли застать его дома, а потом с трудом добились разрешения войти. Получая из моих рук мзду за труды, старший телефонный мужик заметил, ничтоже сумняшеся:
– Провод-то тебе жиды перегрызли!
Я промолчал, хотя думал примерно так же.
И вот теперь раввин стоял в кабинке, весь в черном, с пейсами, в широкополой шляпе, с какими-то полотенцами, свисающими по бокам… Его присутствие придавало происходящему оттенок идиотизма, хотя, если бы на его месте был обычный православный поп, к примеру, вряд ли этого идиотизма получилось бы меньше. Поп, пожалуй, даже занял бы больше места, потому что православные попы люди дородные, одетые в рясы, увешанные крестами и цепями…
Лифт сотрясался, за стенками что-то привычно постукивало. В новых кабинах обычно стоит реле — если народу больше, чем положено, вернее, если вес превышен, лифт никуда не поедет, хоть ты головой о стенки бейся. Этот — ехал, хотя и в нарушение инструкций. И, что немаловажно, не застрял, не оборвался, но прибыл по месту назначения.
Куда — это уже другой вопрос.

2

Жизнь нелегка, если вы ездите в лифте. Нет, вы можете соврать разное: типа, познакомились в лифте с девушкой, или что еще, или всякое такое… Я не знаю ни одного человека, который бы так познакомился с девушкой. Это кино. Голливуд, господа. В лифте девушку можно теоретически (снова кино, но бывает, бывает) трахнуть, но познакомиться — никогда. Вот застрять с кучей баб, когда ты едешь домой из пивбара, — это да. Это часто. И начинаешь прыгать, переминаться с ноги на ногу, а потом писаешь в щелку, попросив баб отвернуться. Радует одно: им такое сделать нельзя, если они тоже едут, скажем, из пивбара. Только на пол.
Поэтому девушка в лифте, застрявшем на полчаса, — объект для приставания.
На час — объект секса. Да, бывает такое, я готов противоречить сам себе. Из области сказок, но — бывает.
На два — общие проблемы с мочеиспусканием. Не берем в расчет случаи, когда вы съели в кафе биточки в сметане и салат «оливье». Это ужас, об этом лучше не думать…
На три… На четыре…
Но я отвлекся. Больше, наверное, не буду.
Вероятно, входя в лифт, нужно здороваться с теми, кто уже находится там. Я и поздоровался со всеми, кто набился в кабину: с мужиком с рукой в гипсе, с его женой (или сожительницей, или сестрой, или тещей — хрен их разберет, по возрасту непонятно), и еще с мужиком весьма опасного вида, с синими от татуировок руками, и с маленьким пацаном-школьником лет двенадцати, и с раввином. Более идиотский набор трудно было бы найти, а он случился…
Так вышло.
Я нажал оплавленную кнопку первого этажа, и лифт тронулся.
Собственно, мужику с наколками я был даже благодарен. Именно он стоял у дверей, и именно он, когда лифт приехал и двери открылись, громко сказал:
– Офуеть!
– Вы что… — начала было тетка, но тут же заткнулась, потому что снаружи в кабину брызнули солнечные лучи. Сама кабина стояла, погрузившись чуть выше металлической рейки порожка в желтый мелкий песок — он сыпался сейчас внутрь. Вокруг не было ничего похожего на первый этаж нашей десятиэтажки: ни лестничных пролетов, ни покореженных почтовых ящиков на первом этаже, ни обшитой вагонкой квартирной двери на моем пятом… Солнце, песок и какие-то чахлые бурые растения, совсем засохшие с виду.
– Офуеть, — повторил мужик, и я был ему благодарен, потому что, если бы сам увидел это первым, точно бы тронулся головой.
– Не понял, — сказал гипсовый. — Что это?
– Подъезда нет, — растерянно произнес пацан-школьник.
– Вижу, что нет, — сказал мужик с наколками. — Куда он делся, вот в чем жопа. Где мы?
Он решительно шагнул наружу, и я увидел, как его ноги в белых кроссовках «Спранди» утонули в песке. Не обращая на это внимания, мужик отошел чуть подальше, и только сейчас я сообразил, что кабина стоит в небольшой воронке метров этак семь в диаметре. Мужик взобрался по склону, огляделся и отчетливо произнес:
– Вот это, Слава, ты попал.
– Что там? — крикнул загипсованный. — Скажите же, что видно?
– Иди да погляди, — буркнул мужик с наколками. Надо понимать, его и звали Славой.
– Не выходите, — предостерег раввин, — а если двери закроются?
Наверное, все живо представили себе, как двери закрываются, лифт исчезает, а неосторожно покинувший кабину остается в пустыне — один-одинешенек среди песчаных дюн. Я почувствовал, какое пекло снаружи — сейчас тамошняя жара осторожно вползала внутрь, заполняя, словно вода, тесное пространство кабинки. Татуированный, видать, услыхал про двери и, съехав со склона, шустро потрусил к лифту.
– А ты кнопку держи, — сказал он. — Во, которая двери блокирует.
– Постойте, — сказала тетка. — Кнопка! Вот же кнопка вызова лифтера!
– Ты либо дура? — спросил мужик с наколками, оглядывая ее с брезгливым любопытством. — Ты снаружи была? Какой, нах, лифтер?
Стоя прямо возле щитка с кнопками, я молча нажал кнопку вызова. Если бы ничего не произошло, я бы не удивился, но дело-то все в том, что далеко-далеко, словно сквозь вату, задребезжал звонок.
– Видите?! — взвизгнула женщина. — Видите?!
– Але! — закричал раввин, нагнувшись к покореженной решетке динамика. — Але! Лифтер? Мы тут застряли, але! Третий подъезд!
– Кто застрял? Ты застрял? — спросил татуированный Слава. В динамике что-то щелкнуло, зашипело.
– Не все ли равно, — пожал плечами раввин. — Слушайте, слушайте.
Мы все внимательно слушали. Я обратил внимание, что все пассажиры боятся даже ногу выставить за территорию кабины — так напугал их загипсованный.
– Не работает, — сказал Слава и сплюнул на пол.
– Не хамите! Насвинячите, а нам тут стоять! — вскинулась тетка.
– Может, по телефону позвонить? — спросил пацан.
– Чего?
– По телефону. Ну, по мобильному…
– У меня нету, — сказал Слава. — От него в башке рак, я в газете читал. У меня только пейджер.
– У остальных, кроме пацана, телефоны были. Я достал свой из внутреннего кармана куртки, открыл крышечку. Мобильник работал, показывал три черточки.
– Работает, — подтвердила тетка. — Звоните же, мужчины!
– Куда?
– В милицию. В МЧС. В городскую администрацию!..
– Я другу позвоню, — буркнул я и нашел в справочнике телефон Лелика. Лелик не отвечал, был заблокирован или находился вне зоны доступа. Тогда я набрал еще троих — с тем же результатом. Мертвый голос робота-оператора наводил ужас: если бы мобильник просто не работал или отсутствовал уверенный прием, это еще куда ни шло. Но получалось, что связь есть, а дозвониться — никак не выходит…
– Дай, — сказал Слава и выкрутил у меня из руки мобилу. Как-то быстро, сноровисто, буквально двумя пальцами. Я промолчал, а он потыкал пальцем в кнопки и нажал вызов.
Долгие гудки, и снова никто не берет трубку.
– А я вот в МЧС звонить пробовал, но трубку не берут… — неуверенно сказал загипсованный.
– И что? Только батарейки сажать да деньги зазря тратить, — сказала тетка, отобрала у него мобильник и стала сама тыкать по клавиатуре.
– Туда, кажется, бесплатно… — заметил загипсованный.
– Лучше я дозвонюсь до Людки, наведу шухеру. Пусть выйдет на площадку и вызовет лифт, а там разберемся, — сказала ему тетка.
– И если он придет? — тихо спросил молчавший до сих пор раввин.
– Чего-о-о?…
– А если наш лифт придет по вызову? И нас там нет?
– Позвольте, а мы-то где?! — возмутился загипсованный, а тетка враз пошла пятнами.
– Я, например, не представляю, — скорбно пожал плечами раввин. — Позвольте…
Он протиснулся между мной и мужиком с наколками, который по-прежнему держал в руке мою «моторолу», и вышел наружу. Там он достал мобильник — модный и, судя по виду, довольно дорогой, и стал аккуратно нащелкивать чей-то номер.
Безрезультатно.
Я поспешно уткнул палец в черную кнопку со стрелками, чтобы дверь не закрылась, а пацан на всякий случай подпер створку ногой. Он вообще держался молодцом, хотя был довольно маленький. Не ревел, не болтал, не спрашивал глупостей, только смотрел зачарованно на присутствующих, как будто рассчитывая, что сейчас взрослые все исправят и он наконец сможет пойти домой — ведь мама заждалась, а он опаздывает, заболтался с Васькой из 6-го «Б», пропустил автобус, ждал его полчаса, а теперь вот застрял в лифте…
– Тебя как зовут? — спросил я.
– Андрей.
– А я — Костя.
Он пожал мою руку. Татуированный Слава глумливо хмыкнул:
– Гм… И то верно, сидим тут, а до сих пор за знакомство не накинули.
– А разве есть? — с интересом вклинился загипсованный. Тетка тут же принялась дергать его за руку, шипя: «Антибиотики же! Врач не велел!» Вместо ответа Слава извлек из внутреннего кармана куртки бутылку азербайджанского коньяка — дешевенького, московского розлива, однако пить можно — я не раз пил.
– Поскольку начислить некуда, будем, нах, из ствола, — сказал он, толстым потрескавшимся ногтем сдирая с бутылки черную пластиковую шапочку, под которой была пробка. — А зовут меня Вячеслав Ильницкий. За знакомство.
Сделав несколько больших глотков, он передал бутылку мне.
– Константин, — сказал я.
Коньяк оказался теплый, противный, но пришелся очень кстати.
– Эй, синагога! — крикнул Ильницкий. — Давай сюда, что ты там ходишь?
Раввин появился из-за кабины, остановился перед входом. По крупному носу стекали капли пота.
– Ничего нет, — сказал он.
– А я что? Я ж уже смотрел, — напомнил Ильницкий. — Пустыня, нах, Каракумы. И посередке — мы. Как будто с самолета сбросили. А еще заметил штуку?
– Сверху нет троса, — сказал раввин.
– Ишь ты, глазастый! — поразился Ильницкий. — А что это означает?
– Не могу даже предположить.
– Вот и я, — признался Ильницкий. — Понятно, что ни хрена не понятно… Заходи, не стой перед хатой, выпей вон коньячку. Меня Вячеслав звать.
– Аркадий Борисович, — отрекомендовался раввин. Коньяка он пить не стал, что явно не понравилось Ильницкому, а вот загипсованный, несмотря на то что тетка сильно пихала его в бок, отхлебнул прилично и, подышав в локоток, выдохнул:
– Анатолий. А это — Марина. Супруга.
– Вот и познакомились, нах, — подвел итог Ильницкий, забирая бутылку у загипсованного Анатолия. Он аккуратно закупорил ее и убрал обратно, буркнув: — Пригодится еще.
– Послушайте, так что же нам теперь делать? — поинтересовался Анатолий. — Я ровным счетом ничего не понимаю. Пустыня какая-то нелепая… Так не бывает. Может, мы все спим? Газ какой-нибудь пустили, вот нам и блазнится.
– Кто газ пустил?
– Ну… террористы. Чеченские боевики.
– Нужен ты им, газ в тебя пускать, — махнул рукой Ильницкий. — Кстати, вы бы вошли внутрь-то, от греха подальше.
Я заметил, что в первый раз он обратился к раввину «эй, синагога!», а теперь вот — на «вы». Раввин тем временем поспешно шагнул в кабину, хотя я продолжал давить на черный прямоугольник со стрелками, а пацан по-прежнему держал дверь ногой. Ильницкий это заметил и закивал:
– Вот-вот, молодец, малый. Короче, если кому наружу приспичит — поссать, нах, или там окрестности осмотреть — другой сидит тут и тормозит ногами двери, чтоб не закрылись. Хотя не знаю, поможет ли это…
– Что вы имеете в виду? — спросила притихшая тетка Марина, от которой я все время ожидал истерики, но пока она держалась ничего.
– Как мы сюда попали? Непонятно. Может, перенеслись, как в этом… в телепатации.
– В телепортации, — поправил пацан Андрей.
– Один хрен. Потому упирайся ногами, не упирайся…
– Что же нам делать? Мне на работу… — начал было Анатолий, но умолк, сообразив, что его работа волнует присутствующих в самой незначительной степени. Ильницкий, который уже получался в лифте за главного, неторопливо достал пачку «Тройки» и закурил. Кабина наполнилась тяжелым дымом.
– Вот же написано, не курить! — забарабанила тетка Марина ногтем по черной табличке с правилами.
– Это для нормальных лифтов, — возразил я. — А тут, извините, не пойми что. Я тоже закурю.
За компанию подымил и Анатолий, не обращая внимания на злобные взгляды супруги. Пацан тоже, кажется, хотел стрельнуть сигаретку, но постеснялся. Раввин демонстративно вышел наружу — стоял рядом с порожком, смотрел по сторонам.
– Что там? — окликнул Анатолий.
– Абсолютно ничего. Ни одного движения, ни животных, ни насекомых, ни птиц. Песок.
– Что мы сидим, как дураки, нах, паримся… — пробормотал Ильницкий и, бросив, бычок, принялся раздеваться. Он заголился до пояса, аккуратно сложив вещи стопочкой в углу и усевшись на них. Я думал, что он весь будет расписной, но нет, только на груди красовалась расплывчатая татуировка типа «Вот что нас губит» — с картами, голой женщиной и бутылкой вина.
Разделся и я.
Анатолий не решился, а раввин и тетка Марина — и подавно, лишь пацан скинул куртку и остался в футболке.
– Попить бы, — робко сказала тетка Марина.
– Нету, — отрезал Ильницкий. — Только коньяк.
– Когда человек знает, что нет воды, всегда очень хочется пить, — заметил раввин, продолжавший наблюдения. — Надо бы выйти посмотреть, что там, в самом деле, вокруг. Да боязно…
Тут у кого-то запищал телефон, запиликала полифоническая «Бесаме мучо». Все начали переглядываться: телефон оказался у Марины. Она достала его из сумочки и, демонстративно отвернувшись к стенке, сказала:
– Слушаю.
Помолчала несколько секунд и без всякого перехода страшно заорала:
– Людка? Людка? Людка!!! Нет, нет, не-е-е-ет! — И кулем сползла вдоль стены.
Телефон с тихим стуком упал на пол. Пацан подобрал, подержал на ладони и отдал его загипсованному Анатолию. Тот испуганно, точно змею, взял трубку и осторожно сказал в нее: «Алле, аллё!» Послушал, послушал, улыбнулся застенчиво:
– Молчат в трубку-то.
Перевел взгляд на жену, затем присел на корточки рядом с ней, положил ее голову себе на колени и спросил в некотором недоумении:
– Что же ты кричишь, Марина? Зачем ты кричала? Что случилось, что ты так кричала? Что с тобой, Марина, что с тобой, что с тобой?
Тетка Марина не отвечала. Анатолий сидел как будто в трансе — баюкая жену, как если бы она спала. Дышал часто и неуверенно и вдруг напрягся, сморщил лицо, вздрогнул всем телом и — обмяк. Отключился.
– Что это с ними? — спросил пацан, и голос его заметно дрожал.
– Да почем я знаю, — огрызнулся я. — Узнали что-то такое, отчего в осадок выпали. Ничего, полежат, придут в себя. Ты возьми их телефон, вдруг перезвонят, узнаем хоть, что случилось…
Ильницкий шагнул к тетке Марине, наклонился, посмотрел на нее внимательно, зачем-то оттянул веко и поглядел в глаз, после приложил два пальца к шее — туда, где обычно ясно и четко стучит пульс. Потом сделал то же самое с загипсованным Анатолием. Задумался на минутку, а потом сказал мне:
– Костян, давай на выход!
Стоять здесь, в тесной кабине, где становилось все жарче и жарче, мне надоело. Снаружи было страшно, но и внутри вовсе не весело…
– А давай! — согласился я и спросил: — А что, кстати, с теткой Мариной, как думаешь?
– Обморок. Полежит да придет в себя, ничего с ней не станется. Толстая больно, вот кровь ей в голову и ударила. И муж у нее тоже оказался впечатлительный… Но мы не об них, а вот обо что: я с первого раза тут толком ничего не рассмотрел — глянул, вижу пустыня Каракумы и тут же назад. А теперь нужно оглядеться повнимательней, — сказал Ильницкий. На выходе обернулся: — Пацан, ты тут самый надежный… ну вот и вы, Аркадий Борисыч… держите двери и кнопку на всякий случай. Мы далеко отходить не станем, тем более если ничего интересного не увидим, нах. Пока нас нету, прикиньте лучше по карманам, есть ли у нас что-нибудь пожрать. А то одним коньяком сыт не будешь… — На плечи накинь чего, обгоришь. — Это Ильницкий сказал уже мне, и я послушно накинул майку. Сам он, впрочем, ничего надевать не стал.
Помогая друг другу, мы не без труда поднялись наверх по осыпающемуся краю воронки, в центре которой стоял лифт. Я огляделся, и только теперь мне стало по-настоящему жутко. Да, я отказывался верить в то, что лифт попал в некое неизвестное и непонятное место, потому что видел кабину и то, что открывалось из ее дверей. Но в голову лезли разумные, логичные объяснения: террористы с газами, сон, какой-то природный катаклизм, может, и необычный, но тем не менее вполне земной и в конце концов объяснимый… А тут — от края до края желто-коричневая пустыня, легкий горячий ветерок над ней, сухие ползучие травинки, и ничего больше. Самое страшное — ничего. Хотя…
– Вячеслав, — сказал я.
– А? — Ильницкий обернулся, он задумчиво разглядывал что-то у себя под ногами, весь погруженный в какие-то тягостные размышления.
– Смотрите.
Я ткнул рукой в сторону солнца, нависшего над горизонтом. Смотреть против света было трудно, все расплывалось, но какая-то черная штучка вдалеке, среди бесконечного песка, явно присутствовала.
– Что за хрень? — оживился Ильницкий. — Да, торчит что-то… Может, колодец? Ты прикинь, парень, мы ж тут без жратвы и неделю продержимся. А то и больше. А вот без воды…
– Неделю? — глупо переспросил я. Ильницкий вытер ладонью пот с лица и покачал головой:
– От же ж дураки. Ты что, ничего не соображаешь? Никто не знает, где мы. Как отсюда выбраться — я не знаю, и никто не знает. Мы тут надолго, а может, и навсегда. Главное сейчас — не усраться со страху, нах, а пытаться что-то предпринять…

3

Черная штучка практически не приближалась, хотя мы шли уже почти полчаса. Может быть, это такой пустынный оптический эффект, но лично мне казалось, что она даже отдаляется.
– Ты чем промышляешь, Костян? — спросил Ильницкий. Он шагал впереди меня, и я отчетливо видел на его спине рваный шрам, наверное от ножа.
– Я? В газете, спортивный корреспондент. А вы?
– А я специалист, нах. По связям с общественностью.
Ильницкий коротко хохотнул. Соврал, понятное дело.
– Я вот тут думаю, — продолжал он, — чего дальше делать и как оно вообще происходит. Прикинь, Константин: а что если мы все померли?
– То есть? И это — ад?
– Почему сразу ад? Может, рай, нах. Может, чистилище, нах. Всяко может. Лифт этот, скажем, оборвался или сгорел, вот мы тут и очутились.
– А почему мне тогда жарко? И как это я умер и пью коньяк? — возразил я, остановившись на секунду, чтобы вытряхнуть из туфли хоть немного песка. Ильницкий прошел еще немного, потом подождал, пока я догоню, и сказал устало:
– Пошли, Константин. Все равно заняться больше нечем.
– Попить бы…
– Вот там и попьем, если это колодец.
Еще через сорок минут штучка наконец начала приближаться, и Ильницкий с неким даже восхищением в голосе крикнул:
– Твою мать, да это ж лифт!
В самом деле, это была кабина лифта, стоявшая, чуть накренившись, среди песка и утонувшая в нем примерно на четверть. Если наша торчала посреди воронки, то эта, напротив, на небольшом холмике. Мы ускорили шаг и вскоре были уже рядом.
– Мужики! — крикнул Ильницкий, когда мы оказались метрах в двадцати, и сделал мне знак остановиться. — Мужики! Здорово!
Никто из лифта (он был развернут к нам задом) не появлялся.
– Давно, похоже, стоит, вон как песком занесло… — указал я.
– Может, буря была как раз до нас.
И тут я споткнулся и упал лицом вниз. Падать было мягко, все же песок, и я тут же поднялся. Отряхиваясь, услыхал, как Ильницкий цокнул языком и сказал:
– Один есть.
Я думал, это он про меня, но оказалось — про скелет, о который я, собственно, и споткнулся. Скелет лежал, засыпанный песком практически полностью, и сейчас Ильницкий выволок его на свет божий.
– Пошли в лифте посмотрим, — буркнул он.
В лифте мы нашли еще двоих — судя по остаткам одежды, женщину и мужчину. Оба сидели у задней стенки. Это были даже не скелеты, а мумии — тонкая твердая кожа, обтянувшая кости, осыпавшиеся пряди волос… Меня передернуло, когда я подумал, что мы все можем кончить так же.
— Обыскать бы их надо, — сказал Ильницкий.
— Я не могу.
Зато я могу. Посмотри вон тогда в пакете, что там валяется, а я — по карманам.
В пакете я нашел то, чего найти никак не ожидал, — пластиковую полуторалитровую бутыль с минеральной водой «Родник» и радиоприемник «Vitek», который не работал. Вернее, ничего не ловил, хотя индикатор батареек показывал почти полный заряд.
Ильницкий не нашел ничего, только разряженный мобильник «сименс» и документы, которые бросил тут же, не читая. Когда я потянулся к паспорту, он отшвырнул его ногой в сторону.
– Чего лезешь, нах? Не знаем — и не знаем, меньше головной боли. Пусть лежат. Пошли обратно, хоть воды добыли, и то хорошо. Про скелеты ни слова. Пустая кабина была, и все дела.
Помолчал и выдавил из себя:
– И еще, Костян, я не уверен, что вообще потребуется вода. У нас подозрительно быстро образовались два жмура. Если я не ошибся. Но я в таких делах не ошибаюсь.
Машинально передвигая ноги, я следом за Ильницким добрался до нашей кабины. Там было тихо, тетка Марина с супругом пребывали в полном покое. Пацан держал двери, а раввин, закрыв глаза, молился.

4

Как вы долго! — воскликнул пацан. — Мы с Аркадием Борисычем уже думали, не случилось ли что. Телефон не звонил ни разу. Тетка Марина с мужем все еще спят, и Аркадий Борисыч беспокоить их не велел…
– Там еще один лифт, — перебил пацана Ильницкий, обессиленно опускаясь на песок в тени от кабины. — Пустой. Если кто и был, ушел народ.
– Значит, можно же куда-то уйти? — обрадовался мальчишка.
– Мы немного воды нашли, — сказал я, избегая ответа.
– Но как же люди ушли, а воду бросили? — с сомнением спросил раввин.
– Черт их знает! — сердито отрезал Ильницкий. — Пейте по глотку, не больше! Эй, постреленок, покрути приемник, вдруг чего поймаешь.
Пацан попил и стал заниматься радио, но на всех волнах был только «белый шум». Иногда что-то потрескивало, один раз громко запищало… Раввин возился с бутылкой.
– Произведено почти четыре года назад, — заметил он вдруг.
– И что из этого следует? — ехидно поинтересовался Ильницкий.
– Просто констатирую.
Тут Ильницкий удивил меня. Потянувшись, он сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:
– Я тут роман в журнале читал. Летел народ в самолете и прилетел невесть куда. А вот чем кончилось, не помню… Хреново как-то кончилось, по-моему. Там писатель-то французский сочинил, если бы наш, тогда бы спаслись, нах.
– Это вы к чему?! — подозрительно спросил пацан.
– Это я к тому, что неспроста такое придумано. Народ, наверное, давно думал, что будет, если попадешь в какое-то странное и непонятное ни хрена место. Книжки писал.
И тут снова зазвонил мобильник.
– Да, Нохим, это я. Нет, не приду. Сегодня точно не приду. И кто бы мне сказал, приду ли я завтра… — сказал раввин в трубку, не услышал ответа, потряс мобильник, постучал трубкой о стенку кабинки и, осознав, что связь прервалась, дал отбой, после чего устроился в углу кабинки, закрыл глаза и стал сосредоточенно молиться.
Ильницкий поглядел на него внимательно и зло, отвел взгляд.
– Я вспотел от страха. Мы никуда не можем дозвониться, а вот до нас дозванивается кто ни лень. И после звонка… Я внимательно осмотрел раввина: дышит — грудь вздымается, молится — губы шевелятся. Уф, жив.
– Однако не выключить ли мне мобильник — от греха подальше?
– Решено. Выключаю.
В этот миг я бросил взгляд на тетку Марину и увидел, что она показывает мне язык. Сморгнул, пригляделся, нет, померещилось: она лежит без движения уже пару часов, или сколько там прошло времени. Хотелось бы думать, что она в обморок откинулась. Но Ильницкий говорит, что она — жмур, а проверять, так ли это, меня не тянет совершенно.
На мгновение мне вдруг представилось, что я тоже умер, что солнце и песок выпили из меня всю жидкость и я лежу теперь, словно мумии в том, втором лифте… И потом кто-нибудь придет, точно так же, как мы с татуированным Славой, и будет трогать нас, обыскивать, а я буду лежать и все чувствовать, не в силах пошевельнуться…
В голове замутилось, я прикрыл глаза, а когда открыл их — было темно, достаточно прохладно, а над головой чернело усыпанное разнокалиберными звездами небо. Вечер. Или ночь…
– Проснулся? — спросил кто-то, услыхав, наверное, как я заворочался. Это был Ильницкий. Он подал мне бутылку с водой, которой уже заметно поубавилось.
– Хлебни спросонья…
– Спасибо, — сказал я, возвращая сосуд. — Что нового?
– Нового? Да вот щас пивка холодненького возьмем, и на футбол.
– Нехорошо шутите, — мертвенным голосом заметил раввин.
– А связи так и нет? — спросил я.
– Нет. Никуда не дозвониться. Да и нам никто больше не звонит, — со злобой сказал Ильницкий. — И радио… Парень крутил-вертел, только шорох стоит. Уснул, так и не поймал ничего. Я на кнопку вызова жал, лифтера опять хотел вызвать — и ведь звенит же! Звенит, падла, где-то! Я уже и на кабину залез, посмотрел, чего там. А там — ни хрена. Куски троса аккуратненько так срезаны, нах, и все. Чума, бля! Вот мне тут Аркадий Борисыч вкручивает про демонов — мол, это их происки. А вокруг, как мы и думали, — ад.
– А где демоны?
– Мало ли… Может, я демон. Может, ты. Может, вон, Борисыч. Или эти вот супруги…
При этих словах я машинально поглядел в угол, где загипсованный Анатолий по-прежнему держал голову тетки Марины на коленях. Внешний вид обоих заметно ухудшился и действительно наводил на мысли о демонах. Муж и жена сильно поусохли и слегка видоизменились, так что мне некстати вспомнились мумии из лифта неподалеку.
И хотя мертвечиной не пахло, я все одно захотел на воздух — поднялся, пока еще плохо ориентируясь в темноте, и тут Ильницкий поймал меня за руку.
– Я с тобой. На пацана не наступи, он поперек двери спит, чтоб не закрылась. Хорошо ему… Не понимает, в какую дрянь мы вляпались…
Мы выбрались на «обочину» кратера, там оказалось посветлее и было не так уж и страшно: пугающая пустыня растворилась во мраке, и стало казаться, что снаружи обычная, только очень темная ночь.
Я расстегнул штаны и постоял, тужась, — ничего не получалось, наверное, организм не хотел расходовать драгоценную жидкость.
– Не ссытся? — понимающе спросил Ильницкий. Я хорошо видел его силуэт, глаза привыкали к темноте. Вот щелкнула зажигалка, осветив на мгновение худое лицо. — Правильно, береги водичку. Мы еще пить ее станем, эту мочу, если дела плохо пойдут. Правда, пить ее вроде как нельзя, в книжках пишут, но что пивши, что не пивши, все равно сдохнешь… А братан мой — пил, им приходилось в Туркменистане. Ладно, я вот что тебе хочу сказать… Слушай сюда.
Он подошел вплотную, так что я чувствовал жар от огонька сигареты и видел, как этот самый огонек отражается в его глазах.
– Слушай сюда, Костян, — повторил он. — Сидеть тут толку никакого нету, согласен? И даже опасно. Все, кто сидел в лифте и рядом с ним, ну ты сам видел, что с ними сделалось…
– Видел, — кивнул я.
– Потому надо валить, нах. Ты мужик вроде толковый, хоть и молодой, с жидом я корешиться не желаю, а жмурам нашим уже ничто не поможет. Зато пацана возьмем обязательно, в случае чего — пригодится.
– Зачем? — не понял я.
– Затем что ни пить, ни жрать у нас нету. А я, как бы тебя это ни удивляло, подыхать не хочу. Много раз мог подохнуть, а не подох. Куча народу хотела, чтоб я подох, а я не подох. Пацана мне жалко, ты не думай, опять же — вдруг выберемся, тогда жив и цел останется…
До меня дошло, и где-то в желудке сразу же распрямилась тошная острая пружина, но я буквально перехватил ее руками у самого горла, потому что рвота — это ненужная потеря жидкости. В пустыне это — смерть.
Ильницкий слышал, как я давлюсь, и даже поддержал за локоть.
– Понял, вижу… А без этого никак, Константин. Не хочешь же ты, как те… Так что пора нам двигать отсюда: ты, я и Андрюха.
Я кивнул, хотя Ильницкий, этого, конечно, видеть не мог. Надо идти. Я очень не хотел умирать, очень не хотел лежать здесь, высохший, твердый, осыпающийся чешуйками мертвой кожи. Я не хотел думать о том, зачем с нами пойдет пацан. В самом деле, здесь ведь он наверняка умрет, он маленький, ему труднее остальных. А так есть шанс…
– Идешь? — спросил Ильницкий. — Если не идешь, лучше молчи, крик не поднимай. Придушу, нах.
– Иду.
– Правильно, Костян. Правильно! — Он похлопал меня по плечу. — Закуришь?
– Не хочу. Жарко, — прохрипел я.
– Теперь слушай дальше, раз мы теперь товарищи. Пока ты валялся в отключке, я по сторонам смотрел. И видал знаешь кого?
– Кого?
– Птиц видал. Птиц, нах. Большие такие летели, черные. Высоко, правда, но это не важно, важно, в какую сторону летели. Я приметил, по кабине по нашей. А птицы летят куда? К воде. Или от воды, но все равно лучше иметь какое-то направление, чем просто по пустыне топать, нах… Согласен?
– Согласен.
– Тогда пошли обратно, тихо будим пацана и валим.
Мы забрали воду и коньяк. Пацана Ильницкий отвел «пописать» и объяснил, что идем, дескать, на разведку. Пацан обрадовался…
Внутри лифта было тихо-тихо, раввин сидел как каменный. И я не рискнул проверить, дышит ли он.
Во всяком случае, когда мы двинулись в ночь, он не сказал ни-че-го.

5

Солнце встало в пять утра с небольшим — слава богу, мой «Романсон» исправно тикал. Мы шли бок о бок — я, Ильницкий, пацан.
– Ты в каком классе-то? — спрашивал Ильницкий.
– В шестом.
– Ну и как оно в школе?
– Нормально! Только мама волнуется сейчас, куда я делся… А все как в книжке, правда?! Раз — и очутились в другом мире.
– В другом мире, думаешь? А если это наш мир, Каракумы какие-нибудь?
– Может быть… — вздохнул пацан. — Тогда мы выйдем к нефтяным вышкам или к чабанам каким-нибудь. Вот было бы здорово!
– Что же, может, и выйдем. — Ильницкий оглянулся на меня.
Я молча ковылял, стараясь думать только о том, что это вон там за кустик, сколько до него шагов, нельзя ли его погрызть, пососать… Кустик оказался обычным, нам такие попадались уже несколько раз: несколько уродливо изломанных веточек, торчащих из песка, без листьев, без капельки сока. Недавно я видел жука. Вернее, маленькую многоногую тварь с жесткими крыльями, сложенными на спине, и угрожающе поднятыми игольчатыми лапами, он перебежал мне дорогу и тут же быстро зарылся в песок. Я порадовался, что здесь все-таки кто-то живет и что я так и не снял туфли — мало ли, тяпнет за ногу какая-нибудь ядовитая сволочь?
Ильницкий вкручивал пацану про пустыню — кажется, он в самом деле что-то знал. Сидел, что ли, в Средней Азии? Или строил там что-то? Я так и не мог разобраться в Ильницком: то ли он был из блатных, то ли просто поживший и многое повидавший мужик, то ли закидоны у него были кучерявые и удачно проявились, когда мы застряли в лифте…
Я поймал себя на мысли, что думаю о раввине.
Был ли он жив, когда мы уходили? Понимал ли, что остается один? Догадывался ли, что мы уносим воду?
Но теперь уж что… И я шагал, автоматически отсчитывая десятки и сотни метров, пока мы опять не наткнулись на лифт.
Кабина лежала на боку. Это была старая, очень старая кабина — с деревянной дверцей, которую вошедший сам за собой закрывал. Внутри — два скелета, один в остатках розового шифона, второй — в военной форме. Отогнав пацана в сторону, Ильницкий залез внутрь и через минуту копошения изумленно произнес:
– От же ж, нах! Гляди!
В поднятой руке он держал наган.
– А патронов нет, — сообщил он, покрутив барабан. — И в карманах нет. Зачем он его таскал, нах?!
– Офицер?
– Вертухай… Синие петлицы. Небось со Сталина еще тут валяются с бабой своей.
– Может, просто попутчица, — предположил я.
– Хер там. Торт вон был, коробка валяется… Бутылки из-под шампанского… Эх, хорошо кончил вертухай, нах! С бабой, с тортом и бухаловом.
Выбравшись из кабины, Ильницкий спрыгнул на песок и хотел уже забросить наган подальше, но увидел, как пацан смотрит на оружие горящими глазами, и сунул ему:
– Держи.
– Спасибо, дядь Слава!
Знал бы ты… Ишь, дядь Славой уже заделался. Со мной пацан почти и не разговаривал уже, да и я-то в основном молчал, неинтересно ему со мной было, получается. С Ильницким всяко интереснее.
– Посидим тут в теньке, — предложил Ильницкии.
Посидели. Выпили воды. Ее оставалось примерно четверть бутылки: газ давно вышел, и была вода на вкус крайне противная.
– Вы птиц больше не видели? — спросил я, устало вытянув ноги. Солнце стояло прямо над головой, и тени, о которой говорил Ильницкии, по сути, вовсе не было.
– Птиц? Не видел. Но направление четко держим.
– А что за птицы? Орлы? — спросил пацан.
– Большие, черные. Высоко летели, не разглядел, — сказал Ильницкий.
Пацан подумал и неожиданно испугался:
– Дядь Слава, а как же остальные?!
– Что?
– Мы же воду забрали, еду…
– А-а… Не, у еврея там еще вода была и булки какие-то. Заныкал, нах, — объяснил Ильницкии.
Пацан, кажется, поверил.
Мы подремали минут двадцать, потом я решительно сказал:
– Если заснем, зажаримся. Давайте уж лучше идти. В движении оно как-то прохладнее.
– Ну, пошли, — согласился Ильницкии.
В пути он вновь принялся рассуждать насчет ада, разумно, впрочем, не переводя разговор в плоскость окружающего, чтобы не пугать пацана.
– Прикинь, Константин: если ад есть, то туда кто попадает?
– Грешники, — буркнул я.
– Вот. То есть те, кто при жизни грешил, на дьявола работал, нах. А в аду главный кто?
– Дьявол.
– Вот. То есть с какой это стати он своим людям будет там устраивать козу на возу? В котле варить, на сковородках жарить? Они вроде как ему отслужили исправно, теперь на отдых пора. Вот и получается: ад — это рай для тех, кто при жизни грешил. Иначе дьявол, выходит, сам на бога работает?
– Получается, что так. Хотя мне, собственно, наплевать, я атеист.
– И ты небось тоже в бога не веришь? — наклонился Ильницкий к пацану. Тот помотал головой. — С одной стороны, верно все. Где тот бог? Кто видал? С другой — мало ли, по жизни осторожнее надо быть, ее, жизни той, всего ничего, кот нассал, а потом что? Может, потом вся самая жизнь и начинается, а мы ее заранее сами себе изгадили.
Ильницкий умолк и шел дальше, глубоко задумавшись. До тех пор, пока не увидел птиц.
– Вон! Вон они!!! — заорал он, подпрыгивая и размахивая руками.
Птицы в самом деле летели чуть правее нас, параллельно. Птиц было две: судя по всему, здоровенные, но на таком расстоянии можно и ошибиться. Двигались они странно, скачками, вверх-вниз, и довольно быстро исчезли за горизонтом.
– Убедились?! Убедились, нах?! — ликовал Ильницкий. — К воде идем! Опять в ту сторону летели!
Птицы обрадовали и меня: я, если честно, до сего момента не очень в них и верил, полагал, что Ильницкому причудилось от жары. Теперь и у меня появилась цель. Может быть, мы доберемся до нее еще сегодня. Может — ночью. Но скоро, скоро…
И я зашагал быстрее.
В это время раздался телефонный звонок. Пацан в недоумении вытащил из кармана мобильник, прихваченный у загипсованного Анатолия, послушал, послушал и вдруг истошно завопил:
– Мама? Мама? Это я! Мама, это я! — кричал он. — Алле, аллё! Мама, аллё!!
Видимо, связь прервалась почти что сразу, потому что мальчишка бросил телефон, сел на песок и заплакал.

6

– Пацан совсем плох, далеко не пройдет, только мучается зря, — шептал Ильницкий.
Мы лежали у очередной кабины, глядя, как солнце садится в песчаное море; с другой стороны кабины, в тени, стонал спящий мальчонка.
По моим часам мы шли третий день — считая с момента, когда мы покинули наш лифт. Пацан в самом деле был плох, и я понимал, что он не пройдет и километра. Минеральная вода кончилась уже давно, но в одной из кабин мы нашли канистру, в которой плескалось граммов триста. Всего кабин попалось четыре: в трех — скелеты, одна — пустая. Та, возле которой мы сидели, была странная — без двери, большая, деревянная, с дорогим ковровым покрытием и зеркалами внутри. Кажется, такие лифты ставили в европейских отелях, они двигались без остановок и назывались «патерностер» — то ли потому, что все боялись в них ездить и молились, то ли по какой другой причине. Читал где-то, да. В «патерностере» сидел очень старый, рассыпавшийся скелет в одежде католического священника. Я полистал молитвенник (латынь!) и бросил его в песок.
Ильницкий за время пути выстроил хитрую теорию о том, что пустыня вокруг нас — своего рода чистилище, вернее сказать, его подраздел. Есть чистилища для тех, кто гибнет в автокатастрофах, в самолетах, кто тонет, а у нас — для пассажиров лифтов. Он, кажется, окончательно уверился, что наш лифт то ли оторвался, то ли сгорел и все в нем погибли. Мы снова пробовали звонить и снова никуда не дозвонились, ни на городские, ни на мобильные номера. И все же телефон я пока не выбросил. Почему — не знаю.
– Пацан наш кончается, нах, — повторил Ильницкий.
Он высох, почернел; наверное, и я выглядел примерно так же, а то и хуже, потому что он был мужик, что и говорить, покрепче, пожилистей. Я же о спорте только писал, а занимался им разве что на компьютере, когда играл в ФИФА и футбольные менеджеры.
– Что предлагаешь? — спросил я.
– А что тут предлагать? Ты сиди, а я отойду.
Он поднялся и, тяжело скрипя песком, обошел кабину.
– Я закрыл уши ладонями, полежал так немного, потом открыл. И услышал бульканье.
У Ильницкого, оказывается, был с собой нож. Большой старый складной нож с желтыми пластмассовыми накладками, на которых было выдавлено «Тында», «ст. Лена», «БАМ», изображены шишки и железнодорожное полотно, убегающее вдаль.
Сейчас нож лежал на песке, рядом сидел на корточках Ильницкий и зажимал ладонями рану на шее пацана.
– Давай, — сказал он добродушно, приветливо, словно заботливый хозяин. И я сразу понял, что делать.
Я никогда не думал, что горячая, соленая кровь может так утолять жажду. Я пил и пил, глотал густую жидкость, удивляясь, сколько же в меня может влезть, пока не оттолкнул Ильницкий.
– Хорош, нах, — сказал он. — Мне оставь.
К утру мы прошли, наверное, столько, сколько за пару дней до того. Слева приметили еще одну кабину, но с молчаливого согласия не пошли в ту сторону — все равно почти ничего полезного до сих пор не находили. Я зачем-то забрал с собой наган пацана, и он теперь тяжело бил меня по ноге. По спине ерзал узел с мясом, которое решено было с восходом нарезать полосками и завялить. Пить снова было нечего, но после мучительной жажды, которую я так долго испытывал и наконец утолил, пить пока что и не хотелось.
Местность малозаметно, но менялась. Появились кустики — не чета давешним, уже примелькавшимся: высотою примерно по пояс, покрытые длинными сизыми колючками. Несколько раз вдалеке пробегали какие-то зверьки, может быть ящерицы, поднимая за собой шлейф песчаной пыли. О том, чтобы поймать их, не стоило и думать — слишком уж быстро двигались, да и с пищей у нас пока проблем не было.
Плотно позавтракав под одним из колючих кустов, мы отдохнули, после чего снова двинулись в путь, потому что чувствовали в себе силы идти даже днем, в жару. Жара, к слову, немного спала.
– Скоро уже придем, — бормотал Ильницкий. — Совсем скоро, чует сердце мое.
– А что дальше будем делать? — спросил я. — Найдем воду, а потом?
– Где вода — там и еда. А там видно будет. Может, мы в самом деле в Каракумах.
Я видел по его лицу, что Ильницкий не слишком верит в то, что говорит, а вот мне очень хотелось верить — в окруженный зеленью оазис, в приветливых нефтяников и хлопкоробов, в баранью тушу, что жарят возле юрты…
Поэтому мы снова двинулись вперед.
Холм первым увидел Ильницкий, потому что я смотрел под ноги. Это был именно холм, возвышающийся над пустыней и появившийся словно бы из ниоткуда, из жаркого марева, плывущего над песком. Даже издалека видна была покрывшая его бурая растительность, и Ильницкий закричал хриплым, страшным голосом:
– Вода! Вода, нах! Вода!
И тут противно и громко запищал пейджер Ильницкого.
Ильницкий, уже на бегу, выхватил его из кармана, кинул куда подальше и неудержимо ломанулся вперед.
Я тоже побежал, но потом забуксовал в песке и упал, а Ильницкий продолжал бежать, пока тоже не упал, грудью на колючий куст. Когда я, вначале на четвереньках, а затем еле-еле поднявшись на ноги, добрался до него, он лежал навзничь и выковыривал из себя колючки.
– Ломанулся, как олень, — виновато сказал он. — Видал деревья? Вода! Вода там!
Он ладонями стер кровь с лица, точнее, размазал ее по физиономии.
– Бросай ты к черту этот мешок.
Но я не бросил.
По мере приближения холм вырастал перед нами, и получалось, что он значительно больше и выше, нежели нам казалось. По его крутым склонам вились бурые лианы, опутывая выступы скал, топорщились странные растения, напоминающие большие ананасы с кожистыми красными листьями. Над вершиной вились черные птицы. Возле самого холма в песке лежала, протянув вперед истлевшие руки, мумия. Мы даже не стали ее рассматривать, только Ильницкий отметил походя:
– На самом финише почти — сдох…Цепляясь за лианы, мы полезли вверх.
– Давай, Костян! — подбадривал Ильницкий. — Щас к воде придем… И никаких больше лифтов! У меня друг так помер: здоровенный был мужик, не болел никогда, а тут сел в лифт, а приехал с восьмого на первый уже мертвым… Сердце. Что он там такое увидал, в лифте этом? Я и сам стараюсь особо не ездить, вот съездил в кои веки, и где я теперь?
А когда деревья расступились, мы увидели озеро.
Вода в нем была густой и черной, потому что это была не вода.
Вокруг озера, на камнях и стволах упавших деревьев, сидели птицы: они были черными и чешуйчатыми, они щелкали зубами и сосали хоботками жидкую черноту, потому что это были не птицы.
Я устало разогнулся: по спине шлепнул мешок с вяленым мясом. Может, пригодится? — подумал я.
И тут зазвонил мой мобильник.
Я машинально открыл «моторолу». SMS-сообщение:
«Вы подошли к порогу отключения. Срочно пополните счет. В случае неуплаты ваш телефон будет выключен».

7

Лифты бывают разные.
Есть очень хорошие, мудрые лифты: если ты сел в него на четырнадцатом этаже, то никто не остановит тебя до первого. Есть лифты демократичные, откликающиеся на каждый зов, стоит только пассажиру на площадке нажать соответствующую кнопку: четырнадцатый — тринадцатый — двенадцатый — одиннадцатый — десятый — девятый — восьмой — шестой… Правильно, я пропустил седьмой — потому что вы читали этот список невнимательно, а нужно читать внимательно, ибо что же я перед вами тут распинаюсь, рассказывая эту историю?! Читайте внимательно, повторяем отсчет: девятый — восьмой — седьмой (пропущенный) — шестой — пятый — четвертый — третий — второй — первый…
И вы полагаете, что все закончилось?
Приехали вниз?
Однако лифт не всегда останавливается там, где вы желаете. Я думаю, в вашей жизни тому достаточно примеров. Но он останавливается, и по большей части — в более-менее пристойных местах.
Да что я, в конце концов. Может, начать историю сначала?
Только не думайте, что, если я все это вам рассказываю, я — жив.

Юрий Бурносов
Над озером, в глухих дубровах...

– Принимай груз, Сергеич! – сказал Бутов, возвышавшийся на корме в своих неизменных японских болотниках оранжевого цвета.
Стрела со скрежетом развернулась к причалу, и в кузов грузовика тяжело посыпался сверкающий чешуей обвал.
– Килограмм семьсот, – заметил Сергеич, выискивая в пачке «Примстона» не слишком высьшавшуюся сигаретину и щелкая зажигалкой.
Зажигалка, само собой, огня не давала, хобби такое у китайских одноразовых зажигалок. Я достал спички и чиркнул одну, прикрывая ладонью от набегавшего с озера сырого ветра.
– Ты кран-то ниже опускай в следующий раз, бьется ж улов… – буркнул Сергеич, отворачиваясь. (Мог бы и спасибо сказать или кивнуть хотя бы. Хрен я ему в следующий раз огоньку поднесу, не нанимался.)
– Учтем, – сказал Бутов.
Стрела снова оглушительно заскрежетала, что-то с треском провернулось.
– Шестерни менять надо. Ни к черту шестерни,– сказал Бутов, спрыгивая на причал. «Академик Вавилов» качнулся, покрышка на краю пирса с шепотом притерлась о его борт.
– Надо с главным говорить, – пожал плечами Сергеич.
– Говорил уж. Завтраками кормит. – Бутов сплюнул на серые обомшелые доски. – И доски пора менять, провалится причал вместе с грузовиком, и все дела.
– Доски поменяем. На следующей неделе начнем, – сказал Сергеич.
– Как дела, наука? – спросил Бутов, поворачиваясь ко мне. (Всегда так. Сначала с Сергеичем о делах, потом ко мне: «Как дела, наука?» А какая я наука? МНС. «Майонез». Волшебник-недоучка.)
– Работаем, – неопределенно сказал я.
– Ну-ну, – сказал Бутов и пошел к кабине грузовика, чтобы обменяться не менее традиционным приветствием с водителем Федей.
Каждые три дня «Вавилов» с командой в составе Бутова, молчаливого Степана Степаныча, Драгана и Ломакина выходил на лов, чтобы вернуться с тонной, полутонной или центнером – как повезет. Центнер, конечно, не улов – всего-то две-три туши, в зависимости от размера. Молодняк они стараются не ловить – переловишь ненароком весь, что тогда делать? Бутов даже со мной по этому поводу советовался, даром что я – «майонез». Но от сорока кило уже идет не как молодняк.
Сегодняшние семьсот кило – улов выше чем средний. В прошлом году один раз привезли почти две тонны, но Пономарев накричал на Бутова: мол, такими темпами все вычерпаем, максимум тонну, не более того. Да и с разделкой не поспеем, а морозить на потом – себе дороже, потому что надо размораживать, а это, скажу я вам…
Я подошел к краю причала и посмотрел вдаль. Озеро плескалось в метре снизу, шурша волнами о скользкие причальные столбы, вдалеке над водой вились чайки. Дальний берег терялся в дымке, хотя озеро-то небольшое – километров пять в диаметре, почти идеально круглое…
На «Вавилове» возник Драган. Его цыганская физиономия была перекошена влево пухлым фингалом.
– Кто это тебя? – осведомился я.
– Бутов, зараза, – беззлобно сказал он. – Когда сеть тянули, одну упустил, кило на восемьдесят.
– Ого! – подивился я. Особи по восемьдесят килограммов попадались редко. Матерая, наверное, потому и ушла. – И чем он тебя?
– Рукой. Потом извинился, само собой. Налить обещал.
– Да, он мужик добрый. В угаре врезал, – согласился я.
– Сам я на лов ходил раз десять, в спокойную погоду. Не могу на воде – даже на резиновой лодке блевать тянет. Потому и работаю в основном на берегу, в разделочном или упаковочном, только-то и название, что научный консультант…
– Да и что тут консультировать?
– Параметры засолки?
– Дозу лаврушки?
Место, конечно, уникальное, даже более того, хоть диссертацию пиши… Да только подписку о неразглашении давал – заповедник на особом положении, какие тут диссертации. Платят хорошо, и ладно.
– Давай, наука, в цех, – сказал возникший за спиной Бутов. От него пахло вином и табаком, как от заправского морского волка.
Я потопал в цех. В подсобке надел комбинезон, черный брезентовый фартук, рукавицы. Грузовик уже заезжал задом в ворота цеха, воняя выхлопом. Из окошка торчала рожа Феди.
Мы с Ломакиным влезли в кузов и принялись сбрасывать туши в обитый жестью лоток, откуда они скользили к столу и там накапливались. Всего оказалось четырнадцать – в среднем получается по пятьдесят килограммов каждая. Ломакин ловко вскинул на плечо последнюю, шлепнул ладонью по мокрому чешуйчатому боку и сказал:
– Поджарим филе? Пономарева все равно нету, звездеть некому.
– А чего ж, – согласился я. – Надо и самим побаловаться иной раз…
Деликатес в виде филе нам доставался редко. А из требухи ничего дельного приготовить не представлялось возможным: печень была ядовитой, икра шла в засолку, да и попадалась редко – в нерест лов прекращали. Пузыри Пономарев велел собирать, какое-то есть им применение, пузырям.
Ну вот. Теперь нужно все разделать, почистить, внутренности выбросить в специальный чан, потом промыть выпотрошенные туши и переправить их в консервный цех. Там ими займутся Драган и Степан Степаныч – эта неделя на их совести. Пусть сами разбираются, что в консервацию, что в заморозку, откуда там какие заказы пришли – из буфета Госдумы, из Правительства, из Администрации Самого, из элитных ресторанов… Аппетиты у них дай боже, а ловится не так уж и много.
Что интересно: в вяленом виде ну совершенно не идет. Казалось бы, розовое полупрозрачное мясо, куда там семге с форелью, а не идет, и все тут. Вкус омерзительный. Загадка, да?
С непривычки на разделке работать тяжело, я месяца два привыкал. Таскай полдня тяжелые скользкие туловища, все в липкой слизи… Чешуя на комбинезон налипает, на руки, в рукава набивается. Нож выскальзывает, топор выскальзывает… Электрический резак есть, но он сдыхает регулярно, чинить уже надоело. А пойди-ка переруби хребет вручную…
А к концу работы начинаешь ловить себя на том, что всматриваешься в мутные пустые глаза – действительно, придумал же кто-то удачное выражение «рыбий глаз», – словно желая увидеть там что-то этакое… Ну, вы меня поняли.
Изо рта туши, лежавшей на плече Ломакина, надулся прозрачный слизистый пузырь. Надулся и бесшумно лопнул.
Ломакин молодецки спрыгнул с грузовика, не снимая тушу с плеча, за ним соскочил и я. На всякий случай попробовали резак. Где там, скыргыкнул и затих. Выключили от греха, пока не сгорело чего-нибудь…
– Так, я – башку, ты – хвоста, – распределил обязанности Ломакин.
Я вздохнул и взял топор. Не люблю с хвостом возиться – там хребет против ожидания толстоват, а с головой куда проще: раз маханул сплеча – и нет ее, головы…
Топор скользнул по крупной чешуе, и я едва не отрубил себе руку. Ломакин неодобрительно покосился:
– В инвалиды метишь?
– Мокрая, зараза, – виновато сказал я.
– Аккуратнее надо. Вот так.
Голова упала в заботливо подставленный бак.
Наверное, это правильно назвать «рыбсовхоз». Или рыболовная артель. На бумаге это у них вообще никак не проходит. Раз в месяц прилетает вертолет и забирает продукцию, потом, наверное, по железке или самолетами ее везут в Москву. Когда по телевизору показывают какой-нибудь фуршет или праздничный обед у кого из шишек, все мы с гордостью думаем, что вон, на столе, явно лежит наш улов. А может, и не с гордостью, но определенно думаем. Особенно много думает, по-моему, Пономарев. Не зря ему отвалили «За заслуги перед Отечеством», хоть и не самой высокой степени.
Живем мы в уютном двухэтажном домике, у каждого своя комната, вроде как номер в хорошей гостинице: небольшой телевизор «Сони», кондиционер, ванная… Столовая общая, повариха тетя Клава – кладезь кулинарных талантов, да и с продуктами вопросов нет. Все остальное – административный корпус в виде маленького строения, где сидит Пономарев и где помещаются рация, компьютеры и телефон, разделочный и консервный цеха, склады с морозильниками, генераторная, на берегу – хозяйственные постройки и причал, где торчит «Академик Вавилов». И вся артель. Или рыбсовхоз? Нет, все-таки, наверное, артель.
Озеро, хотя на картах и есть, попадает в закрытую зону. С одной стороны, заповедник, с другой – военный объект. По крайней мере, лесную дорогу, которая к нему ведет, стерегут военные, они же охраняют и периметр. В какую бы сторону ни пошел, рано или поздно наткнешься на колючую проволоку с табличками про стрельбу, а если вовремя не среагируешь, то и на патруль.
А мы тут сидим, как ученые в «шаражке» в сталинские времена. Только они делали самолеты, ракеты и атомную бомбу, а мы – мы делаем консервы и мороженую рыбу. И очень хорошо получаем. Очень хорошо. Правда, тратить деньги на всем готовом некуда, но мы копим, копим. И даже переводим в доллары. Не все – Бутов переводит в марки, он почему-то больше им доверяет. И рано или поздно я отсюда уеду с приличной пачечкой, а то и с чемоданчиком зеленых бумажек с президентскими портретами. Уеду на юг, подальше от комарья и вонючих репеллентов, от рыбной вони и дизельных выхлопов, от ворчания Сергеича и штампованных шуток Бутова… Буду лежать на песке, слушать компакты в плейере, пить холодное пиво.
А потом поеду на рыбалку. На старую добрую рыбалку, с удочкой и поплавком, с ползучими червями в коробочке, с красноперками с пол-ладошки, которые клюют как бешеные… И мерить улов буду не на центнеры, а на штуки, на килограммы, может быть. И разделывать и морозить его не буду, а сразу отдам соседскому коту, который будет сидеть на тропинке и поджидать меня с гостинцами…
Скоро. Контракт я подписал на четыре года и продлевать не собираюсь. Пусть другие работают – за такие деньги желающих найдется достаточно. Да и занятие не самое противное. Хуже бывает.
Вот только обидно, что добрую половину туши приходится выбрасывать. Потому что мы ж не людоеды, и в Москве тоже не людоеды сидят.
Русалки – они ж только на одну половину как рыбы.
А на вторую – как люди…

Юрий Бурносов
Странное происшествие, случившееся с Анатолием Борисовичем Середовым, прорабом

1

День для Анатолия Борисовича Середова начался обыденно. За окном сорвались с линии троллейбусные рога, захлопали-зашипели искры, засигналил едва не въехавший в зад троллейбусу грузовик… Естественно, все это разбудило Анатолия Борисовича на пятнадцать минут раньше, чем будильник, украв таким образом толику приятного утреннего сна.
Прихлопнув дьявольское изобретение, чтоб не зазвенело, Середов нашарил под диваном тапочки и включил телевизор.
– …гимна России, – обрадованно сказал тот. – Члены Госсовета остановились на музыке Александрова…
– Пум-пум-пум-пуру-рум… – забормотал себе под нос музыку Александрова Середов и пошел завтракать.
Когда он намазывал на булку печеночный паштет, задребезжал дверной звонок. Произведенный в Китае и купленный на рынке, он обязан был играть двенадцать популярных мелодий, но поначалу выдал только «Yesterday» и почему-то несколько тактов из «Лунной сонаты», после чего и вовсе стал издавать лишь немузыкальное дребезжание.
– Секундочку! – крикнул Середов, выключил газ под кипящим чайником и пошел открывать.
На пороге стоял незнакомый мужчина в черном пуховике.
– Можно? – спросил он деловито, и Середов сразу понял, что это товарищ из органов. Только они умеют так спросить разрешения войти, чтобы захотелось не только впустить, но и накормить, напоить, да еще и дать денег.
– Конечно, конечно.
В голове Середова метались хаотичные мысли относительно возможных причин визита. Неужто тот злополучный дверной блок? Да нет, все должно быть нормально… Или восемь мешков цемента, что в августе продали грузину? Что-то поздновато тогда… Если только кто из рабочих не попался и не стал гнать все подряд, чтоб отмазаться.
– Тапочки? – спросил Середов.
Мужик покачал головой. Не снимая своей пухлой куртки и ботинок, он прошел на кухню и сел за стол.
– Вы Середов Анатолий Борисович, прораб государственного унитарного предприятия «Горстройзаказчик»?
– Я, – потерянно сказал Середов. (Раз так официально, значит, точно цемент. Или трубы. Трубы тоже тянут на «в особо крупных»…)
– В таком случае вот.
Мужик сунул руку куда-то внутрь себя и достал сложенный вчетверо лист матовой бумаги. Середов взял его, мимоходом поразившись ощутимой тяжести, развернул, и перед глазами заплясали черные выпуклые буковки: «VII отдел Управления Галактической безопасности… Исходящий 1092-ППА-32000… Середов Анатолий Борисович, согласно решению Особого совещания при Управлении Галактической безопасности от 2.72.38774 (хр./п.), приговаривается к безболезненному уничтожению в 24 часа без права обжалования…»
Внизу синела шестиугольная печать с объемным сложным символом в центре и незнакомыми буквами вокруг.
– Это… Как же?… – только и смог выкряхтеть Середов.
– У вас двадцать четыре часа, – бесстрастно сказал человек в пуховике. – Может, угостите кофе? Я всю ночь на ногах, продрог.
– Д-да… Конечно… У меня кофейный напиток, ничего?
– Сойдет.
Середов бухнул в чашку пару ложек бурого порошка «Старой мельницы».
– Сахар?
– Нет, спасибо.
Странный гость с видимым удовольствием отхлебнул и вытер тыльной стороной ладони выступивший на лбу пот.
– Приятная вещь, – доверительно сказал он. – К сожалению, вывозить нельзя, даже нам. Карантин… сложности… Впрочем, вам не понять.
– Что же это? – спросил Середов, не обращая внимания на слова незнакомца и показывая пальцем на зловещий документ, оставшийся лежать на краешке стола.
– Приговор. Стандартный, ничего особенного. У вас двадцать четыре часа, так что решайте, что вам там необходимо успеть сделать. Если хотите, могу не тянуть, прямо сейчас и приведем…
Незнакомец снова отхлебнул и даже зажмурился от удовольствия.
– Но за что? – изумился Середов.
– Я не знаю, – пожал плечами гость. – Наверное, сделали что-то нехорошее. Там, – он поднял указательный палец вверх, – с кондачка не решают.
– Да где там-то?
– В Управлении. Может, вы мне не верите? Вот, пожалуйста.
Мужик опять влез внутрь себя и показал раскрытое удостоверение в фиолетовой корочке. Снова незнакомые буквы, шестиугольная печать, фотография – этот самый детина в странной униформе со стоячим воротником… Середов мученически вздохнул:
– Ничего не понимаю. Это шутка такая, да? А-а, «Городок», наверное, снимаете!!! Вы Стоянов?
– Я инспектор второго класса Бейлис, – обиделся мужик, убирая удостоверение. – Вы лучше решайте поскорее, как отпущенное время провести.
– Я буду жаловаться, – чуть вопросительно сказал Середов.
Бейлис допил кофейный напиток, с сожалением заглянул в кружку и улыбнулся:
– Куда? В Совет по надзору? Не успеете, у них очередь на год вперед расписана, да и указано в приговоре – «без права обжалования».
– Но так же нельзя! Так не бывает!
– Бывает. Вы женаты?
– Да, жена на работе, она в ночь работает.
– Советую поторопиться. Ненужные слезы, всякое такое… Насмотрелся уж. Долги неоплаченные если есть, можно оплатить. Святое дело.
– Идите вы со своими долгами… – махнул рукой Середов. Он заметался по кухне, не зная, что предпринять. Потом остановился и заискивающе спросил: – А нельзя проверить? Может, перепутали что-то. Бывает такое, нам на стройку один раз целый КамАЗ панелей привезли чужих…
– Проверить? – Бейлис задумался. – Н-ну… Один раз было такое. Перепутали, правда, поздно уже было…
– Вы там спросите, за что, кого, потому как меня вроде бы совершенно не за что… – лопотал Середов.
Бейлис расстегнул пуховик, под которым оказался строгий пиджак серого цвета, и достал штуковину, похожую на сотовый телефон, но чуть поменьше. Набрав пятизначный номер, он чуть подождал и представился:
– Бейлис. Да, при исполнении. Что там у нас на 1092-ППА-32000? Да… От второго семьдесят второго. Кто подписывал? Наверное, Есипсон. Посмотрите сами по картотеке, вам же ближе… Роспись еще такая с закорючкой, вроде как поросячий хвост… Что? Нет, никаких сложностей, просто объект интересуется, нет ли ошибки. Законное право… Будете мне еще инструкцию читать? Вот возвращусь, доложу вашему начальству! То-то же. Так… А говорили, не найдете. Нашли же. Всегда так: только нервы потреплете, а потом сами и найдете… Да не знаю я! И статью заодно посмотрите… Так… Так… Спасибо.
Бейлис убрал телефон во внутренний карман пиджака и с негодованием сообщил:
– Нет, вы только подумайте, простой оператор, а столько гонора! Невозможно работать. Каждый думает, что он самый главный, а остальные – так, пописать вышли.
– Ну, что там? – с надеждой спросил Середов.
– Да ничего. Как я и думал – все в порядке, есть постановление, все законно. Если вам интересно – статья девятьсот сорок четвертая, пункт «е» второй. В двадцать четыре часа, как и указано.
– А что это за статья такая?
– Извините, не знаю. Я не юрист, я простой инспектор, исполнитель. Галактический Кодекс всеобъемлющ, там все предусмотрено. Так что давайте собирайтесь, а то время зря теряете. Или все же сразу хотите?
– Нет-нет…
Середов опять засновал по кухне, налетая то на холодильник, то на газовую плиту. Бейлис с любопытством наблюдал за его перемещениями.
– Не волнуйтесь вы так, – сказал он успокаивающе. – Мне же не в первый раз… И, может, в последний.
– А мне-то в первый, – возразил Середов.
Неожиданно резко изменив движение, он бросился к телефону и набрал «02», искоса оглядываясь на Бейлиса. Инспектор никак не реагировал – он налил себе еще кофейного напитка и принялся смаковать.
– Дежурный, – сказали в трубке.
– Милиция? Милиция, у меня тут сумасшедший какой-то в квартире! – забормотал Середов.
– Адрес?
– Полярников, сорок четыре, квартира восемнадцать. Середов Анатолий Борисович.
– Это сумасшедшего фамилия?
– Это моя! Сумасшедшего фамилия Бейлис! Он говорит, что инспектор какой-то безопасности, убивать меня хочет!
– Сейчас приедем, – сказал дежурный.
Середов торжествующе положил трубку и спрятался в ванной. Усевшись на побитый краешек унитаза, он на всякий случай сунул в дверную ручку совок и крикнул:
– Лучше уходите! Сейчас милиция приедет!
– Смешной вы человек, – отозвался Бейлис с кухни. – И что вы им скажете?
– Что вы меня убить хотите!
– Не хочу я вас убивать. Там же ясно написано: «безболезненное уничтожение». И милиция эта с чем приедет, с тем и уедет. Думаете, я с милицией никогда не сталкивался? Ладно, как хотите. Ваше время – тратьте на ваше усмотрение. Я временно умываю руки.

2

Серьезный старший сержант покорно выслушал Середова и развел руками:
– Убежал, стало быть. Опишите поподробнее…
Середов описал, и милиция уехала. Он посмотрел на часы – ну вот, опоздал. Объясняйся теперь… Жена что-то запаздывает, где ее черти носят?
– Так… – сказал сам себе Середов. – Дурдом вроде кончился…
– Именно, – сказал Бейлис, появляясь из спальни. – Давайте серьезно.
Середов выпучил глаза и пискнул, захотел что-то сказать, но не сумел.
– Вот, – продолжал Бейлис, – так называемая камера Кейворта. – Он показал Середову некое подобие фотоаппарата с телеобъективом и пистолетной рукоятью. – Если я наведу ее на вас и нажму вот эту пимпочку, приговор будет приведен в исполнение. Абсолютно небольно.
Середов тут же вспомнил, как ему говорил то же самое зубной врач перед тем, как долбить долотом обломившийся корень, и покрылся холодным потом.
– Где вы были? – просипел он.
– Когда милиция ваша пришла? Да тут и был. Просто вы меня не видели. Ну так как, будете разбираться с делами, прежде чем покинуть сей мир?
– Я протестую! – заорал неожиданно прорезавшимся басом Середов. – И что вы вообще за контора такая? Галактическое это… самое… Вы мне тут коку-маку не крутите!
– Коку-маку? – с интересом переспросил Бейлис. – Кажется, это из Хармса. Да-да. «Ты мне, тетя, не хиляй, коку-маку не верти…» Вы поклонник Хармса?
– Какого еще Хармса? – опешил Середов, но тут же опять пошел в атаку: – Я не знаю там вашу тетю, но не потерплю такого обращения! Хамите, врываетесь в дом, фотодурой своей пугаете! И вообще, я на работу!
– Как хотите, – мирно произнес Бейлис.
Из подъезда они вышли вместе. Падал пушистый снег, тут же превращавшийся под ногами в мерзкий коричневый кисель.
– Я на троллейбусе, – сказал зачем-то Середов.
– Хорошо. У вас… о! у вас еще целых двадцать три часа. Поработайте, сделайте что-нибудь полезное, доброе… Я отойду.
С этими словами Бейлис ввинтился в толпу у гастронома и пропал из виду.
Середов покрутился немного на месте, пытаясь сосредоточиться на подъезжающих троллейбусах, в итоге влез не в простой, а в «короткий», не доехал до стройплощадки две остановки. Матерясь вполголоса, он протопал их пешком, по причине чего и ввалился в вагончик в крайне злобном состоянии.
Мужики пили пиво, пуская по кругу полуторалитровую бутыль.
– Арматура кончилась, Борисыч, – предусморительно доложил Гусев, как только увидел прораба.
– А если Мелкумян приедет? Или сам Гуреев? – рявкнул Середов, вырывая из розетки вилку самодельного обогревателя. – Ну-ка работать!
– А что я им, спички вместо арматуры поставлю? – огрызнулся Гусев, поспешно допивая пиво.
– Займитесь подвалом пока, там до хрена и больше работы! – отрезал Середов.
Когда рабочие с матюками покинули вагончик, он сам включил обогреватель, сел на шатучий стул и задумался.
Все, что произошло за недолгие утренние часы, походило либо на белую горячку, либо на какой другой бред. Горячке вроде взяться неоткуда, Середов вторую неделю не пил, а вот если шиза накатила… Она как будто наследственная… Середов попытался вспомнить, не встречалось ли у него в роду дебилов. Нет, кажется, не было… Дед был полицай, но вроде не дебил, да и помер давно.
Так ничего и не придумав, Середов пошел прогуляться по стройке, пораздавать рабочим расстегаи. От грустных мыслей его слегка отвлек завалившийся в траншею самосвал, привезший долгожданную арматуру. Водитель суетился вокруг, успевая лузгать семечки. Остальные толкали грузовик, пока кто-то не догадался загнать водилу в кабину и погазовать. Наконец машину вытащили, после чего оказалось, что арматуру привезли не ту.
– Песец работе, – смилостивился Середов. – Пошли греться.
Откуда-то возникло еще пиво и несколько селедок, потом Бондаренко сбегал за водкой и примерно к трем часам Середов окончательно успокоился. Кто бы там ни был этот Бейлис, дурак или шутник поганый, вряд ли он появится еще раз. А если появится, получит в рыло. С этой радостной мыслью он сам сходил за водкой и купил аж две литровых бутылки «Русского радио».

3

– Борисыч, идти-то можешь? – заботливо спросил Гусев, выводя Середова из троллейбуса.
Середов кивнул.
– Может, тебя до хаты довести? Середов отрицательно помотал головой.
– Баба твоя на тебя кинется, ударить еще может… Середов икнул и еще раз помотал головой.
– Б-бабы… с-суки… – промямлил он.
По лестнице Середов взбирался долго, минут десять. На третьем этаже его качнуло и припечатало к батарее.
– Нельзя же так, – с укором сказал Бейлис, выступая из темноты.
Середов посмотрел на него сквозь плавающие перед глазами разноцветные самолетики и заметил:
– А ты мне не кажешься… Или кажешься?
– Не кажусь, – заверил Бейлис.
– Покрестись, – велел Середов.
– Не умею, – сказал Бейлис. – Вот ущипнуть могу. – И ущипнул Середова за левое ухо.
– Больно, – удовлетворенно сказал Середов. – Ты, з-зараза… Это… Давай свою пушку вынимай, пока я храбро настроен!
Вы находитесь в состоянии отравления алкоголем, – покачал головой Бейлис. – Ваш мозг не способен принимать адекватные решения. Двадцать четыре часа еще не истекли, и я не хотел бы…
– Во п-падла… – поразился Середов, цепляясь забатарею. – Не хошь стрелять?! Стреляй! А ну!
Он рванул на груди пальто, стрельнув пуговицей в темноту. Какая-то старуха с писком прошмыгнула мимо и загрюкала вниз по лестнице.
– Доставай свой аппарат!
– Я бы не хотел… – снова начал Бейлис, но Середов заорал:
– Доставай аппарат, скотина! Доставай, сволочь! Всех не перевешаете!
Бейлис угрюмо вынул свою камеру и навел на Середова.
– Не шевелитесь, – предупредил он.
Палец надавил на пресловутую пимпочку и… ничего не случилось.
– Что там? – спросил Середов, шмыгая носом. – Где пт… птичка сраная твоя, чего не вылетает?
– Сам не пойму, – признался Бейлис, покрутив камеру в руках. – Секундочку.
Он щелкнул чем-то, откинулась задняя крышка, внутри слабо светилось розовое и зеленоватое.
– Интересно… – бормотал Бейлис. – Питание вроде бы есть… Так… Это у нас что? Это у нас конвертор, линзочка на отметочке «Б» стоит… Все правильно… Отчего же не работает?
– У меня отвр… тыр… отвертка в кармане есть, – мрачно сказал Середов. – Надо?
– Тут отвертка ни к чему, – отмахнулся Бейлис.
– Дай сюда.
Середов решительно сцапал камеру и сунул туда нос. Бейлис виновато сопел.
– Если у вас нет диплома или вы хотя бы курсы не прошли… – начал было он, но Середов оборвал:
– Цыц! Видал? П-проводок болтается… Сгорел, что ли?
– Это не проводок.
– Один хрен, раз длинное такое, значит, проводок. А мы его сюда…
Середов с трудом ухватил болтавшееся пальцами и сунул в подходящую с виду золотистую клемму. Спросил с опаской:
– Оно у тебя не радиоактивное? А то буду как этот… блин… ежик чернобыльский…
– Нет-нет.
– А… Ну ладно. Попробуй.
Бейлис закрыл крышечку и посмотрел в видоискатель.
– Знаете, работает! – восхищенно сказал он. – Спасибо! Так вы курсы заканчивали?
– Какие на хрен курсы, – скромно буркнул Середов. – Техникум политехнический…
– Спасибо! – еще раз повторил Бейлис. – Станьте неподвижно… Ах ты, батюшки.
– Внутри него что-то противно зудело. Положив камеру на перила и расстегнув пуховик, он достал давешний телефон и склочно сказал:
– Бейлис. Что? Нет, не привел. А что такое?
Несколько секунд он слушал молча.
– А что ж я утром звонил, так мне совсем другое сказали? Какие сбои? Какие могут быть сбои?! Вы понимаете, чем отличается моя работа от вашей работы? Нет, вы не понимаете! Я напишу рапорт! Я Есипсону доложу! Гурфинкелю! Получите тогда у меня!
Он бы, наверное, бросил трубку, но вовремя спохватился и аккуратно убрал в карман. Сделав неудобное движение шеей, Бейлис вздохнул, пожевал губами и сказал:
– Уважаемый Середов Анатолий Борисович! Приношу вам искренние извинения. По вине технических работников Управления в вашем деле допущена ошибка. Обвинение по статье девятьсот сорок четвертой, пункт«е», Галактического Кодекса с вас полностью снято, приговор, соответственно, отменяется. Вы имеете полное право подать жалобу в любую инстанцию, но смею вас заверить, что виновные и без того понесут заслуженное наказание. Если у вас есть претензии лично ко мне как к конкретному исполнителю, я могу предоставить стандартный бланк.
– Да ладно… – растроганно сказал Середов. – Бывает… У нас вон сегодня арматуру привезли ни хрена нету, что заказывали… Я ж понимаю, мы люди рабочие…
Бейлис смахнул слезу, спрятал камеру и застегнул поплотнее пуховик.
– Прощайте, Середов Анатолий Борисович, – сказал он, коротко поклонившись. Отступил в темноту и исчез.
Середов еще минут пять поднимался по лестнице, путаясь в перилах, а потом заколотился в дверь.
– Приперся, – сказала жена, открывая. – Нажрался-то, нажрался!
– Н-не смей! – выдохнул Середов. – Не знаешь ничего… дура!
Жена отшатнулась и спряталась на кухне, тихонько ругаясь. Середов кое-как разделся, побросал шмотки в угол и упал на диван. Уже лежа, он прокашлялся и громко, с чувством запел: «Россия – великая наша держава, Россия огромная н-наша…»

Бурносов Юрий
Тот, кто не с нами

Юрий Бурносов 
ТОТ, КТО НЕ С НАМИ 
 - Дурнов, ты кем до войны был? - спросил Коломеец, доедая кашу.  Дурнов хмыкнул:  - Физиком. С товарищем Капицей работал.  - А не похож на физика... Вон ряха-то какая, чистый сталевар! Или, к примеру, повар... - Коломеец тщательно облизал ложку. - Нет, скорей сталевар. У меня сват сталевар, поширше тебя будет. А что тебе бронь не дали? Физики, они вроде секретные.  - Секретные, да не все. Товарищ Капица, или Ландау, к примеру, конечно, работают. А я - даже не кандидат наук. Просто старший научный сотрудник. Пошел в военкомат, те подумали-подумали да и отпустили.  - Так ты добровольцем? Силен, - уважительно покрутил головой Коломеец. - Мог бы и дома сидеть, молекулы сосчитывать... А я вот столяр. Хочешь, я тебе после войны комод сострою? Хороший комод, ореховый. Или буфет.  - А письменный стол можешь?  - Письменный? Могу, чего ж нет. Доску только подходящую найти, цельную... - Коломеец задумался, словно собирался заняться столом уже сегодня ночью.  Под свисающий с бруствера брезент забрался сержант Бериев, зябко поежился:  - Холодно... Дождик никак не кончится...  - А ты кем до войны был, сержант? - очнулся Коломеец.  - В армии служил. Сверхсрочную.  - Так ты у нас вояка записной! А вот Дурнов, представь себе, физик. 
Бериев крякнул.  - Эге! Ни разу физика не видел. Слушай, Дурнов, "Гиперболоид инженера Гарина" читал? Товарищ Толстой написал.  - Читал.  - И как оно с точки зрения физики? Можно такую штуку построить, чтоб всех гансов на хрен пожечь?  - Можно, но трудно. Товарищ Толстой - фантаст, написать-то легко... Дурнов закашлялся. Сплюнув, он продолжил:  - Нет, конечно, я могу представить примерный принцип работы гиперболоида. Толстой многие детали описал достаточно грамотно, так что... Но с другой стороны, очень примитивно. Пирамидки эти...  - Короче, не могут, - подвел черту Бериев. - Плохо. А то бы чирк! Чирк! И поперли их назад в Германию.  - Придумают, - уверенно сказал Коломеец. - Товарищ Сталин соберет конструкторов, посидят-посидят, да и придумают. Танк Т-34 видел?  - Видел, - одновременно сказали сержант и Дурнов.  - Вон какая штука! Или, к примеру, "Клим Ворошилов-2". Пушка - жуткая, я с танкистами разговаривал. Любую немецкую технику пробивает, как доску. Так что вот... Дай-ка, сержант, мне закурить по такому случаю.  Бериев и Коломеец задымили, а Дурнов, дыма не переносивший, опять закашлялся и выбрался наружу.  Светало. Моросил мелкий дождь, вдали изредка тарахтел пулемет и плевались зенитки. Над окопом стоял густой молочный туман.  - Колбаски бы сейчас, - сказал Коломеец, высунув голову из-под брезента. - Полукопченой. И селедочки. И пивка бокальчик.  - Не, пивка не надо, - прогудел Бериев. - Холодно. Соточку - это да. 
- А зенитки бьют, - задумчиво сказал Дурнов. - Летает немец. И погода ему не вредит...  - Лишь бы бомбить не начали. А то "юнкерсы" налетят, будет тебе, сержант, и пивко, и соточка... - Коломеец невесело хихикнул.  - Старшина из минометчиков рассказывал, у немцев какая-то новая цацка появилась, - сообщил Бериев, отбросив брезент. - Вроде как разведчик, но не "рама". Летает совершенно бесшумно, только огоньками моргает.  - И не гудит? - поразился Коломеец.  - Не-а.  - Во суки.  - Ну. И низко-низко летит, прямо над деревьями. А потом повиснет - и висит.  - На месте? - заинтересовался Дурнов.  - Ага. Как стрекоза.  - Интересно! - физик потер ладонями небритые толстые щеки. - Как же это они, а? Я читал в журнале, у нас до войны тоже разрабатывали такую технику. Автожир называется. У него сверху винт, поэтому может вертикально подниматься и опускаться, на месте висеть. Но не достроили, в производство не пустили. А немцы, получается, успели.  - Да нет там никакого винта, - покачал головой сержант. - Старшина говорил, на миску похоже.  - Это как? - удивился Коломеец.  - Миска и есть миска. Висит, огоньками светит.  - Такого не может быть, - уверенно заявил Дурнов. - Должен быть какой-то видимый движитель. Есть, конечно, разработки реактивных двигателей, но он производит сильный шум. А старшина ваш говорит, что не гудит... Массовая галлюцинация. Может они там спирту обпились, минометчики?  - Их упоишь... - завистливо сказал Коломиец. - Слушай, сержант, а в особый отдел они обращались? Секретное оружие, как-никак.  - Обращались. И капитану своему сказали. Ну, это уже не наше дело. Пусть разбираются те, кому положено. Вот физик наш, например... Ой, кажись, бежит кто-то.  Из тумана появилась сгорбленная фигура, завернутая в плащ.  - Мужики! - послышалось из-под низко надвинутой каски. - Где тут Дуракова найти?  - Может, Дурнова? - уточнил Бериев.  - Или Дурнова... В штаб его требуют, в особый отдел.  - Я Дурнов, - сказал физик. - Что такое случилось?  - Когда в особый отдел вызывают, не спрашивают, что случилось, ответил курьер. - Не дети, чай. Оружие здесь оставь... 
Начальник особого отдела Гочишвили раньше работал с самим Фриновским. Когда Фриновского вначале бросили на флот, а потом и вовсе отправили в расход, Гочишвили отделался едва ли не легче всех - был понижен в звании, переведен в Туркестан, а потом отправлен на фронт в звании подполковника. 
Гочишвили трусом не был, дураком тоже. Он прекрасно понимал роль особого отдела и обязанности его начальника, попусту груды бумаг не исписывал, к людям зря не цеплялся.  Дурнов об этом не знал. Зато он знал о судьбе Ландау, который загремел в лагерь и был освобожден исключительно стараниями академика Капицы. Помнил он и то, что с Ландау работал, работал долго и близко, и никак нельзя было исключить возможность того, что даже сюда, на фронт, за Дурновым притащился этот ужасный хвост.  - Садитесь, пожалуйста, - сказал особист с едва заметным грузинским акцентом. Дурнов сел на табурет, стесняясь своих перемазанных глиной сапог - в избе особиста было чистенько, на полу лежали домотканые половички.  - Можете курить, - предложил Гочишвили. Дурнов покачал головой:  - Спасибо, товарищ подполковник. Не курю.  - Тоже правильно, - Гочишвили закурил "казбек", с наслаждением выпустил в низкий потолок клубы дыма. - Красноармеец Дурнов Михаил Михайлович, одна тысяча девятьсот десятого года рождения. Так?  - Так точно, товарищ подполковник.  - Ленинградец... Или петербуржец?  - Ленинградец, товарищ подполковник.  - Замечательно. Я работал в Ленинграде в тридцать втором-тридцать третьем. Очень красивый город. Вы где жили?  - На Васильевском.  - Почему-то так и думал, - улыбнулся особист. - Кого из ленинградцев ни спросишь, где жил, все говорят - на Васильевском. Впрочем, дело не в этом. Вы, уважаемый Михаил Михайлович, до войны занимались научной деятельностью. Физик.  - Физик, товарищ подполковник.  - Работали с Капицей, Ландау... Ну-ну, не пугайтесь, - замахал руками Гочишвили, заметив, как вздрогнул Дурнов. - Разобрались с вашим Ландау, работает человек. С кем не бывает? Ну, ляпнул, не подумав... А вы что же на фронте делаете? Вы в тылу нужнее.  - Что вы, товарищ подполковник... Я же не физик даже. По сравнению с Капицей - так, лаборант. Что называется, подай-принеси. Здоровьем бог не обидел, вот и пошел на фронт. Стыдно в тылу сидеть.  - Что ж, это хорошо. Член партии с...  - С сорок первого, товарищ подполковник.  - Да-да, вспомнил. А вызвал я вас, товарищ Дурнов, вот зачем. Странные тут у нас вещи творятся. Может, вы слышали?  - Догадываюсь, товарищ подполковник, - сказал осмелевший Дурнов. Летающая миска?  - Уже и название придумали? Сказочники. Пусть будет миска, все равно. Итак, сами понимаете: разговор сугубо секретный. Вы меня интересуете в настоящий момент не как красноармеец Дурнов, а исключительно как эксперт-ученый. Никаких чинов, пожалуйста, никаких "так точно". Меня зовут Роберт Георгиевич, так ко мне и обращайтесь.  - Хорошо, Роберт Георгиевич.  - Сейчас нам принесут чай и немного перекусить. Подойдет еще один человек, капитан Воронин. Мы должны крепко подумать и что-то решить. Завтра вечером я буду докладывать командованию.  Действительно, тут же принесли чай в стаканах с подстаканниками, тарелку с бутербродами, в том числе со столь любимой Коломейцем полукопченой колбаской.  - Угощайтесь, Михаил Михайлович, - радушно сказал Гочишвили.  Дурнов отхлебнул из стакана и спросил:  - Роберт Георгиевич, так что все-таки за миска? Я не могу основывать свое мнение на слухах. Я даже ничего не видел сам.  - Я тоже не видел, уважаемый Михаил Михайлович. Но многие видели. Вот и капитан Воронин видел, командир минометчиков... Вы бутерброды кушайте, кушайте... Вот так. Могу сказать вкратце: в последние два дня над передовой линией обороны регулярно появляется летающий объект, не принадлежащий ни нам, ни немцам. Сужу об этом только по тому, что его обстреливают с двух сторон. Без видимого, впрочем, ущерба. Мда... Гочишвили снова закурил. - Судя по перемещениям, цель появления разведывательная. Никаких оборонительных мер объект не предпринимает, на обстрелы не реагирует. Никаких аналогов я лично не вижу - нигде в мире. Я не знаток авиации, но в свое время много летал, был на выставках в Германии, Италии, лично знаком с Джулио Дуэ. Так вот: подобных технологий нет ни у кого. И еще... Постойте, кажется, капитан пришел.  В избу вошел, пригнувшись, длиннющий капитан-артиллерист с лошадиным добродушным лицом.  - Добрый вечер, Игнат Петрович, - приветствовал его особист. - Наш ученый совет в сборе. Знакомьтесь: Михаил Михайлович Дурнов, физик.  - Очень приятно, - сказал капитан, пожимая руку Дурнова. - Игнат Петрович Воронин.  - Как я уже сказал, без чинов и званий, - напомнил Гочишвили. - Сейчас вам тоже принесут чай, Игнат Петрович, и мы поговорим о нашей миске.  - А что о ней еще говорить? - Воронин осторожно взял горячий подстаканник из рук ординарца. - Летает, подлая. Сегодня ночью опять видели, около трех. Зависла метрах в двадцати, прямо над позициями. Снимала, что ли... Курочкин по ней из ручняка полоснул, почитай, в упор. Хоть бы что. Теоретически можно в нее из миномета стрельнуть, вот только...  - Отставим самодеятельность, - нахмурился Гочишвили.  - Так что ж делать-то, товарищ подполковник, то есть Роберт Георгиевич? Что я людям объясню? Все говорят, Гитлер новое оружие испытывает, а мы смотрим...  - А вот такие разговоры пресекайте. Не хватало, чтобы мне начали бумажки строчить. Сами знаете, что за прославление немецкого оружия бывает. Тем более есть все основания полагать, что пресловутая миска к немцам никакого отношения не имеет. Как я уже сказал, у нас есть данные, что ее обстреливали и немецкие войска, в том числе зенитчики.  - Может быть, союзники? - неуверенно предположил Дурнов. Американцы...  - Американцам не с руки испытывать секретные образцы у нас. Пожалуйста, если нужно делать это в боевых условиях, пугайте Роммеля в Африке. Нет, не подходит, - Гочишвили покачал головой.  - А как же комиссия? - поинтересовался капитан.  - Не будет комиссии, - сказал особист, нахмурившись. - Самолет Ли-2, на котором летела комиссия, сбили возле Воронежа. Все погибли, и Москва не видит смысла посылать еще людей. Вот мы и будем заниматься. При необходимости привлечем летчиков, у меня есть полномочия от командующего фронтом. Ваши мнения?  - У меня несколько вопросов к Игнату Петровичу, - Дурнов допил чай и отставил стакан в сторону. - Приблизительные размеры этой миски можете назвать?  - Диаметр метров двадцать. Может, двадцать два. А по виду и впрямь миска, - капитан растерянно развел руками. - Ну, суп из которой едят. Белый металл, вроде алюминия, но крепкий - пуля не берет. По краю огоньки желтые, расположены неравномерно, через разные промежутки. Летит бесшумно, абсолютно. Я до войны в Крыму жил, там соревнования планеров, если знаете, так планер, и тот какой-то гул издает, когда по воздуху идет. А эта - как во сне. Молча. Страшно, товарищи.  - Скорость большая? - спросил Гочишвили.  - Разная. То еле-еле плетется, как пешеход. А потом взмывает резко вверх, и нет ее.  Некоторое время все трое молчали, только потрескивал табак в папиросе особиста.  - Значит, не наша техника, - сделал вывод Дурнов.  - Как - не наша? - Гочишвили зло ткнул окурок в пепельницу. - Что значит - не наша?  - Не земная, товарищ подполковник, - виновато сказал Дурнов. - Слыхал я и раньше, только никто этим у нас не занимался... В Америке, знаю, зафиксированы случаи... Есть предположения, что инопланетная цивилизация или цивилизации - изучают нас.  - Ничего себе версия, - хмыкнул особист. - И это я буду докладывать? Секретное оружие или природное явление - это еще поймут. А ваших инопланетчиков... Сомневаюсь. В штабе реалисты сидят, в Ставке - и подавно. Слава богу, Ставка пока ничего не знает... Короче, разобраться у нас с вами времени нет. Ночь - и все. Если за ночь не прилетит, хрен с ней. Если прилетит - поднимем самолеты, посмотрим поближе, попробуем сбить, наконец!  - Вы что, Роберт Георгиевич! - вскочил физик. - Как можно?! Сбить! Это же дружественная цивилизация, возможно, они хотят мира... Может быть, помогут нам... Новые технологии, медицина...  - Медицина медициной, а Ставка Ставкой, - разумно сказал капитан Воронин. - Война, Михаил Михайлович. А если они не к нам присматриваются, а к немцам? Думают, как им помочь? Вы же ученый, представьте, что у них совсем другая психология, другая мораль, другое политическое устройство общества... Может быть, Гитлер для них - идеал государственного деятеля. Я, товарищ подполковник, согласен - рассмотреть ближе, а потом, в случае чего, сбить.  - На том и порешим. А теперь поедем к летчикам.  На помятой "эмке" особиста - Гочишвили сам сел за руль - они двинулись к полевому аэродрому, где базировались штурмовики. Он оказался совсем рядом. Покрытые маскировочными пятнами краснозвездные "илы" стояли на раскисшем поле, поодаль бродил командир эксадрильи - розовощекий майор с двумя орденами Ленина. Он поздоровался со всеми за руку, с особенным интересом посмотрев на Дурнова. Действительно, простой красноармеец, к которому и особист, и капитан минометчиков обращались с уважением, походил не то на переодетого представителя Ставки, не то на жутко засекреченного разведчика.  - Гореленко, - представился майор.  - Дурнов, - сказал физик.  - Полетать бы нам, товарищ майор, - Гочишвили дымил неизменным "Казбеком".  - Да уж сообщили из штаба фронта. В полном вашем распоряжении, товарищ подполковник. Когда и куда?  - Кто у вас по ночным мастер?  - Я сам, - пожал плечами Гореленко. - Что за история?  - Да вы, небось, знаете. Летучая миска.  - А-а, эта... Что за хреновина, товарищ подполковник? Позавчера мои орлы ее из пушек пытались покрошить, думали, фрицы новинку запустили. И ничего.  Майор был искренне возмущен: в воздухе появилось нечто, что оказалось неподвластно всесильным пушкам его штурмовиков.  - И хорошо стреляли? - поинтересовался Воронин.  - Мои плохо не стреляют. Между прочим, Скобликов атаковал, Герой Советского Союза, - обиженно заявил Гореленко.  - Сегодня ночью сами попробуете, - успокоил его особист. - Есть желание?  - Есть. Только что за хреновина, товарищ подполковник?  - А вот и узнаем. Возьмете с собой вот Михаила Михайловича. Я полечу с... а хотя бы с Героем вашим, как его там?  - Скобликов Коля.  - Вот с Колей и полечу. А товарищ капитан будет с земли наблюдать. Такая у нас хитрая миссия, товарищ Гореленко. Мы тут у вас до темноты перекантуемся, хорошо?  - Да пожалуйста, - развел руками майор. - Идите вон в мою землянку, туда-сюда и обедать будем. 
За обедом выпили по сто граммов, перекусили - жаренная на сале картошка с солеными огурцами и тушенкой из банок пошла очень хорошо. Капитан Воронов вышел погулять, а Дурнов разомлел от еды, тепла и выпивки, уютно устроился на лежанке и сквозь дрему слушал, как разговаривают особист и летчик.  - ...Скобликов - сам не свой, из машины вылез, а морда, как мел, рассказывал Гореленко, звеня орденами. - Я, кричит, в него стреляю, а ему хоть бы что. Весь боезапас высадил, и ни хрена. Подыхать уже приготовился, а она - фьють! - и в зенит пошла, только вслед посмотрели. Скорость подъема невероятная, маневренность - нам и не снилась, в любой плоскости движется... Откуда такое, товарищ подполковник? И как ее сбивать, если что?  - Ты, майор, летчик, тебе и виднее. Я думаю, если ее пушки не берут, поднимай свою эскадрилью, будем эту заразу сажать. Не пойдет же она, в самом деле, на таран?  - Опасно, товарищ подполковник, - сжимая кулаки, пробормотал Гореленко. - Опасно. А ну как пойдет?  - Значит, будете таранить, - жестко сказал Гочишвили. - Не в бирюльки играем, майор. Скажете своим асам - любой ценой. Любой, слышите! И не забывайте, я тоже лечу, чтобы потом не говорили, как особый отдел за спинами героев отсиживался.  - Тараним, - зло буркнул майор. - Хер с ним. А если он не таранится? Раскидает и дальше полетит?  - А тогда нам все равно будет, - заверил его подполковник. - И мне, и вам, и вон даже Михал Михалычу. 
Когда Дурнов проснулся и вылез из землянки, было совсем темно. Гочишвили курил у выхода и обрадовался, заметив физика:  - Михал Михалыч, доброе утро! Сейчас полетим. Раньше летали на самолете?  - Не доводилось, - признался Дурнов.  - Вот сегодня и начнете. Ваша задача - следить за этой штукой, смотреть, как и что она делает, сопоставлять, анализировать. Я поговорил с Гореленко, вы будете как бы наблюдатель. Остальные самолеты попробуют посадить эту миску на нашей территории либо уничтожат ее. Вы туда соваться не будете, так что не бойтесь.  - Да я и не боюсь, - улыбнулся Дурнов. - Интересно. Знаете, снова почувствовать себя ученым... Конечно, лучше бы пригласить настоящих специалистов...  - Были специалисты. Под Воронежем лежат, - сухо сказал Гочишвили. Ладно, давайте по машинам, ждут нас.  Гореленко был взбешен и еле держался. Он буквально втолкнул Дурнова в тесную кабину и рявкнул:  - Будете за стрелка. Умеете?  - Умею. Ручной и станковый знаю...  - Тогда еще ничего. Прикроете в случае беды, если фриц появится или эта сучка начнет коники выкидывать... Вы кто по званию, если это не военная тайна? А то не могу я так вот с человеком, когда он за спиной... 
- Красноармеец Дурнов. Я вообще-то физик, вот и попал сюда, - вздохнул Дурнов.  - Ясно. Ну, физик, сиди тихо. И наушники одень.  Дурнов остался один, устроился поудобнее, потрогал холодные пулеметные рукояти. Интересно складывается жизнь, подумал физик. Из лаборатории Капицы - в военкомат, потом в пехоту, на фронт, легкое ранение... Из госпиталя - опять в окопы, из окопов - на самолет, в воздушный бой... Пожалуй, прожил жизнь с пользой. По крайней мере, последние два года.  Зарычал мотор, "ил" затрясся, темнота за плексигласом фонаря побежала прочь. По тому, как внутренности опустились вниз и в животе стало холодно, физик понял, что они уже летят.  - Живой, Михалыч? - раздалось в наушниках.  - Жив пока, - ответил физик.  - Ну, секи. Если фрица увидишь - бей без раздумий. Если миску увидишь - не строчи пока, пускай особист командует, а то схлопочем с тобой... Да не наблюй там!  - Блевать не буду, - пообещал Дурнов.  Он действительно не сблевал, хотя "ил" изрядно болтало и мотало. Вообще полет на самолете, пусть и военном штурмовике, Дурнов всегда представлял как-то изящнее... Погруженный в раздумья, он скрючился на сиденье стрелка и едва не стукнулся головой о фонарь, когда в наушниках рявкнул Гореленко:  - Вон она, зараза!  "Зараза" медленно плыла по воздуху параллельно с самолетом, метрах в двадцати пяти правее и немного выше. Это и впрямь оказалась миска, обычная суповая миска, только громадная. Как и говорил Воронин, по краю беспорядочно вспыхивали желтые огоньки.  И тут началось. Наверное, дал команду Гочишвили: затарахтела авиационная пушка, прижимая миску к земле. Гореленковские орлы брали летучую небылицу в клещи, наваливались сверху, не давали отвернуть. Дурнов буквально прилип к плексигласу, самолет кружил над местом странного воздушного боя, майор громко матюкался.  - Немцы! - неожиданно заорал он, и Дурнов схватился за пулеметные рукоятки. Никаких немцев он не видел и в помине, но самолет стал снижаться. Физик снова приник к плексигласу, и вовремя: миска как-то странно крутнулась, качнув краями, и стала заваливаться на чернеющий внизу лес.  - Подбили! - закричал он, то ли радуясь, то ли ужасаясь. - Подбили, товарищ майор!  - Возвращаемся. На посадку идем, - проворчал Гореленко.  Дурнов успел увидеть, как миска врезалась в щетку древесных вершин, полыхнуло голубоватое холодное пламя...  На аэродроме уже ждал Гочишвили - его самолет сел раньше. "Эмка" стояла тут же.  - Скорей, скорей! - закричал особист, когда Дурнов полез из кабины на крыло. В салоне машины уже ждали Воронин, незнакомый Дурнову летчик-старший лейтенант и пухлолицый рыжий Скобликов, тот самый Герой Советского Союза, который пытался атаковать тарелку. Скобликов в азарте толкнул физика в бок и сказал торопливо, глотая букву "ка":  - Тарел'а-то бря'нулась! Бря'нулась тарел'а! За вершину зацепилась, хлопцы ее сверху даванули, она и бря'нулась!  В "эмку" влез Гореленко, отчего на заднем сиденье стало совсем тесно, и машина помчалась по неровному полю, дребезжа железками.  - Сгорит, - мрачно заявил майор. - Тут километров восемь, пока доедем - сгорит. Вон как полыхнуло!  - Посмотрим, - рассудительно сказал Гочишвили.  Бросив машину на краю леса, дальше они пошли пешком, треща сучьями. Вдалеке, за стволами, был виден пожар.  - Попадем, как куры в ощип, - сказал Воронин, поправляя сбитую веткой фуражку. - Ну как огонь с боков обойдет?  - Сыро очень, - возразил физик. - Горит плохо...  Огромный диск торчал наискось из земли, вывернув с корнями несколько деревьев. Огонь вырывался из двух решетчатых отверстий, а в нижней части диска чернело отверстие.  - Люк! - выдохнул Гореленко и ускорил шаг, но особист остановил его: 
 - Стоп, товарищ майор! Не спешите.  - Да я с пистолетом, - майор взмахнул своим ТТ. Гочишвили тоже вынул из кобуры "вальтер", а Дурнова, у которого оружия с собой не было, неожиданно пробрал озноб.  Они осторожно подошли ближе. Огонь несколько утих, так и не схватившись за сырую древесину, и пожара можно было не опасаться.  - Так, товарищи... - полушепотом сказал особист. - Дурнов, Гореленко со мной, Скобликов, Воронин и вы, старший лейтенант - здесь. Никого не подпускайте. Есть у меня подозрение, немцам тоже интересно, что же тут такое упало...  И подполковник, подпрыгнув, ухватился руками за край люка, находившийся метрах в двух от земли. Дурнов помог ему взобраться; Гочишвили исчез внутри, потом высунулся обратно и втащил Дурнова. Вместе они помогли влезть и летчику, после чего Дурнов осмотрелся.  Узкий круглый, а скорее даже овальный коридор со слабо фосфоресцирующими стенками, в свете которых лица Гочишвили и Гореленко напоминали мертвецов, вполне мог быть сработан и на Земле. Ничего экстраординарного Дурнов не заметил.  Коридор длился метра три и упирался во второй, закрытый люк. На люке не нашлось ни рукояток, ни каких-нибудь запоров, зато на стене рядом обнаружились три ромбических кнопки, расположенных друг над другом. Гочишвили пробормотал что-то по-грузински и нажал верхнюю.  Ничего не произошло.  - Может быть, изнутри открывается, - предположил Гореленко, но особист нажал среднюю кнопку и люк с шелестом ушел вниз. Изнутри резко запахло аммиаком и чем-то еще, непонятно-приторным.  - Ну и вонища... - прошипел летчик.  - Возможно, они этим дышат. Могло быть хуже, - сказал Дурнов и поспешил за особистом. Он не чувствовал никакой возвышенной радости, даже любопытства особого не ощущал. Может быть, немного боялся.  Коридор закончился, и все трое оказались в круглой шарообразной рубке, довольно тесной. Посередине, в перепончатом кресле, сидело существо и двумя выпученными лягушачьими глазами смотрело на Дурнова.  - Жаба, - сказал оторопело летчик.  - Мертвый, - особист уверенно шагнул к существу, коснулся пальцем длиннопалой синекожей руки и повторил:  - Мертвый.  - Разрешите... - Дурнов протиснулся мимо столбом стоявшего летчика и нагнулся к креслу. От существа пахло все тем же аммиаком, и на глазах у Дурнова выступили слезы. Он утер их рукавом шинели и сказал:  - Да, судя по всему, умер. Головой ударился, что ли... Вот что-то похожее на кровоподтек. Нужно его вытащить, товарищ подполковник.  - Вытащить... И куда я его?  - На штурмовике вывезем, - влез Гореленко. - Я сам полечу.  - Хорошо. Тащите его наружу. А с этой штукой что делать? Бросать нельзя.  - Взорвать к чертовой матери, - буркнул летчик, с опаской берясь за предплечье трупа. Гочишвили взялся за ноги, хмыкнул изумленно: - Легкий какой! - и оба исчезли в коридоре. Дурнов ошалело огляделся. Минимум приборов: что-то вроде бинокля свисает сверху на эластичном шнуре, на подлокотниках кресла - ряды мелких кнопочек, на одной из стен - тускло посверкивающая череда утопленных в зернистое покрытие кристаллов. И все. И это через несколько минут обратится в прах, в мусор...  - Дурнов! Давай сюда скорей! - заорали снаружи. Физик крутнулся вокруг себя и схватил с пола какую-то золотистую пирамидку, сунул в карман, не глядя, и бросился к выходу.  Навстречу уже лезли солдаты с тяжеленными дисками противотанковых мин. Дурнов буквально вывалился наружу, зацепился за корягу и упал в лужу. Гочишвили помог ему подняться и отвел в сторонку.  - Вот и вся физика, Михаил Михайлович, - сказал он, сверкнув белыми зубами в свете огня. - Битая миска, дохлая жаба...  - Это не миска, товарищ подполковник! - взмолился Дурнов. - Это космический корабль! Ну, может быть, разведывательный аппарат... Но здесь же столько неизвестного, столько полезного! Нельзя его взрывать, товарищ подполковник!  - Нельзя? - Гочишвили ощерился. - А ты знаешь, что немцы наступают? Ты знаешь, что им не меньше нашего эта вот штука нужна?! И если мы сейчас ее не рванем к такой матери, то немцы через пятнадцать минут будут здесь! Им она тоже пригодится, их науке, так что ты предлагаешь?  Он тряс Дурнова за ремень, и физик, безвольно мотаясь из стороны в сторону, думал, что вот сейчас особист может его собственноручно пристрелить, и будет, в принципе, прав... И кто там полетит в штурмовике Гореленко - друг ли, враг ли - так и не удастся проверить...  Неожиданно Гочишвили отпустил физика, бросил резко: - Можете быть свободны! После зайдете ко мне, - и зашагал прочь. 
Дурнов повертелся возле штурмовика, когда в него запихивали упакованное в брезент тело инопланетянина. Потом, когда машина взлетела и пошла над соснами в сопровождении еще двух "илов", повернулся и собрался было идти назад, в свое отделение, но опять наткнулся на Гочишвили.  - Сгорела, - сказал подполковник. Лицо его было перемазано жирной копотью.  - Что? - не понял Дурнов.  - Миска эта... Корабль... Сгорела, как у фотографов эта... магнезия. Только пыхнуло, искры во все стороны. Троих обожгло. И что интересно, один пепел остался, целая куча, а горело-то всего с минуту. Чудеса, - Гочишвили вздохнул. - Ты, Михаил Михайлович, не сердись. Накричал я на тебя, это да. Да ведь самому дурно. Что я, не понимаю? А немцев отбили. Минометчики поддержали, артиллерия...  - Значит, можно было спасти?  - Можно было. Но кто знал? Они как поперли, у них ведь тоже приказ, тоже кому-то хвост надерут... Короче, Михаил Михайлович, забудь все, что видел тут и тем более внутри. Для остальных это просто немецкий секретный самолет, а пилота в Москву повезли, тяжело раненного. Ясно?  - Ясно, товарищ подполковник.  - И консультация твоя не пригодилась... Так-то. А вообще надо тебя в тыл. Ты там нужен, ты не тут нужен. Подумай, я могу посодействовать.  - Подумаю, - пообещал Дурнов, который в этот момент не думал вообще ни о чем.  Особист снова вздохнул, утер копоть, козырнул и зашагал прочь.  Дурнов сунул руку в карман и нащупал там золотистую пирамидку.